Когда я работал в [московском бюро] Newsweek, стала ежедневной газета The Moscow Times, [которую создал Дерк Сауэр]. Она и до этого выходила, но в ежедневном режиме она существует с 1994 года.
И когда она стала ежедневной, мне реально стало интересно попробовать. Она была очень популярна, она везде лежала. Все экспаты, которых тогда в Москве было просто десятки тысяч, все ее читали, и она даже и среди русскоязычных людей была вполне себе популярна как источник. Просто потому что правильная журналистика. Туда приехала работать куча британцев, американцев, австралийцев, и всяких там людей, искавших приключений, репортеров. И в ней многие хотели работать из тех, кто на английском писал, и я тоже хотел.
И я написал текст из поездки по Сибири, откуда уезжали немцы в Германию массово, а на их место приезжали русские из Казахстана. Совершенно библейских масштабов миграция. Колхозные немцы, которые сохранили язык, многие из них религию сохранили, но это были краснорожие такие, с золотыми зубами, совершенно русские на вид чуваки, которые, напившись, пели немецкие песни. И я написал про них текст и его принес Марку Чемпиону, главному редактору The Moscow Times. И он посмотрел на текст и не поверил, что это я написал. Говорит, напиши еще что-нибудь мне. Я принес ему еще один текст. Он нанял меня. Платили они меньше, чем Newsweek, понятное дело, но там была по-настоящему хорошая компания.
Там я входил в рабочий комитет, там был рабочий комитет, [типа профсоюза]. Дерк Сауэр — он же левых убеждений человек, и, соответственно, компания без рабочего комитета не могла существовать даже в воображении. Я представлял российских сотрудников. И я в какой-то момент пришел к нему требовать, чтобы зарплаты уравняли, потому что русские получали меньше, чем понаехавшие. Что, на самом деле, честно, потому что мы-то все более или менее жили в своем жилье, а экспатам приходилось снимать за бешенные деньги. И вообще, когда ты понаехал, тебе нужно больше денег, чем когда ты встроен в систему, как, наверное, ты теперь видишь, будучи эмигрантом.
И некоторые из этих людей так и застряли там. Кто женился, кто занялся бизнесом каким-то уже негазетным. Ну, так или иначе, я пришел к Дерку качать права. На что он сказал мне: «Ты считаешь, что это несправедливо? Окей, жизнь несправедлива».
Поначалу я был ужасно обижен, думал, что это вообще какой-то голландский черт объясняет, что жизнь несправедлива. А потом оп постепенно уравнял зарплаты. То есть он тоже считал, что это несправедливо и более или менее двигал их в эту сторону просто, ну, как бы исходно. Нас было проще, дешевле нанять, чем их. Но постепенно, к концу, когда уже я уходил оттуда в «Ведомости», уже был одинаковый порядок заработков у тех и у других.
Так что с Дерком я познакомился, работая тогда в его еще единственном предприяти — газете The Moscow Times, еще тогда не было журналов. Довольно легко с ним тогда было познакомиться, проще, чем потом, когда это все уже превратилось в большую компанию. Но надо сказать, что зайти к нему и потом было не очень трудно. Но тогда он просто болтался по редакции, смотрел, как что происходит. Для него все это тоже было внове. Он заложил дом свой, чтобы сделать ежедневную газету.
[Газету «Ведомости» издатели Financial Times и Wall Street Journal] вместе не собирались делать. Дерк разговаривал и с одними, и с другими. Хотел просто сделать ежедневную газету деловую с серьезным партнером. Потому что один бы, конечно, он не потянул. Не столько даже финансово, сколько политически. Проще говоря, нужна была крыша для того, чтобы делать серьезную газету большую. На тот момент для того, чтобы честно писать про русский бизнес и связанную с ним политику, ты должен был быть либо участником одной из каких-то клик олигархических или участником каких-то кремлевских раскладов, или для того, чтобы это делать честно, ты должен был иметь серьезного иностранного партнера.
[У него же была крыша, видимо, «Менатеп», ], но это было не то, чего он хотел. Он хотел делать честно, а не так, как хотел делать «Менатеп». А у «Менатепа» были свои интересы. («Менатеп» — холдинг Михаила Ходорковского, в тот момент владел 10% компании Дерка Сауэра Independent Media.) Долей [«Менатепа» в компании Дерка] более или менее занимался [первый зампред правления банка «Менатеп»] Леонид Невзлин. Я не уверен, что он и сейчас понимает про независимую прессу, про то, что акционер не купил никакого содержания, а просто купил акции. Что акции купил, а контент не купил. Вот эта дихотомия, она, по-моему, не до конца понятна Невзлину и сейчас.
Дерк не хотел играть по этим правилам, Дерк хотел играть по международным правилам, возможно, даже по каким-то идеализированным международным правилам, потому что международные правила, они тоже разные бывают.
Financial Times и Wall Street Journal, что та, что другая газета, были способны на российской почве прикрыть операцию, которая действовала бы по честным правилам. И поэтому он вел с ними обеими переговоры, сепаратные. Будучи человеком хитрым и вообще голландцем, пытался получить наилучшие условия от тех и от других. Но они тоже были не лыком шиты и знали, что он ведет и те, и другие переговоры. И более-менее договорились с ним за его спиной договариваться вместе. Российский рынок вообще казался перспективным на тот момент для медиа. С одной стороны, если бы одна договорилась с Дерком, а другая нет, то на этом перспективном рынке присутствовала бы только одна из двух этих конкурирующих компаний. Это была ситуация, которая не устраивала ни тех, ни других. Но с другой стороны, тогда та сторона, которая получила бы эту площадку, несла бы и весь риск. Это тоже не устраивало ни тех, ни других. Никто 100% риска не хотел. Так выросло вот это странное партнерство.
Те и другие на самом деле верили Дерку, потому что его The Moscow Times была на виду. Тогда мне казалось, что крыша от политики, от Кремля не сильно нужна. Дерк, наверное, видел все это иначе. Мы были сопливые пацаны, я не знал никого ни в каком Кремле.
Я, как главный редактор, ни с чем из этого дела никакого не имел. С чем имел дело Дерк, трудно сказать. Дерк был прекрасен многими разными вещами, но для меня он был прекраснее всего тем, что он не протекал. Хороший начальник не протекает. То, что на него какой-то дождь кислотный сверху шел наверняка, но до нас вот это все дерьмо не очень долетало.
Хотя поначалу, когда мы уже сделали газету «Ведомости», и там был заметный старт, я ходил на какие-то встречи туда в Кремль. И был этот эпизод, который я уже описывал не один раз, когда Путин вдруг спросил меня: а какие интересы, по-вашему, преследуют владельцы иностранные вашего издания? И я сказал: Владимир Владимирович, коммерческие, конечно, хотят заработать денег. Он сказал, что никогда не поверит.
Да, так и сказал.
В Кремль собирали главных редакторов СМИ. Звали меня тоже, потому что на тот момент газета, хотя она была новая совсем, ее запуск был очень успешным.
О Путине [первое впечатление было] скорее хорошее, чем плохое. У него было слишком крепкое рукопожатие, которое обычно свидетельствует, что человек конкретно не уверен в себе. Но на самих этих встречах он вел себя очень профессионально. Он слушал, записывал. Потом можно было проследить, что по итогам что-то происходит. Он задавал хорошие вопросы. У него была отличная память на цифры, которая теперь сбоит очень сильно. Но тогда он казался цепким, внятным, разумным человеком. Но вся эта его гебешная школа и недоверия ко всяким там нерусским — это все уже тогда было очевидно. Ну, а как может быть иначе? Человек — выходец из структуры, в которую встроено это недоверие.
