Презентацию к докладу можно посмотреть здесь.
Мировая экономика входит в период, когда привычные правила глобализации перестают работать. Еще недавно считалось, что расширение международной торговли, усложнение глобальных производственных цепочек и технологическая взаимозависимость сами по себе снижают вероятность крупных конфликтов. Сегодня происходит обратное: вопросы национальной безопасности и национальных интересов все чаще получают приоритет над экономической эффективностью, устойчивым развитием и борьбой с инфляцией.
Это уже не просто очередной циклический кризис. Речь идет о глубокой геополитической и геоэкономической реконфигурации, которая меняет соотношение сил между ведущими странами и блоками. Торговые войны, санкции, протекционизм, борьба за технологии, новые военные расходы и перестройка логистических маршрутов становятся факторами экономического развития едва ли не большего значения, чем стоимость капитала или производительность труда.
Один из результатов этого процесса — замедление мировой экономики. Среднегодовой рост мирового ВВП по паритету покупательной способности за последние три года сократился до 3,4% против 3,7% в 2010–2019 годах, а темпы роста торговли товарами и услугами — с 4,6 до 3,2%.
Одновременно накапливаются структурные дисбалансы: промышленность Еврозоны переживает длительную стагнацию, в Китае ослабевает потребительский спрос и сохраняются проблемы рынка недвижимости, США сталкиваются с высокой стоимостью обслуживания долга и крупным торговым дефицитом. Усиливается конкуренция США, Европы и Китая в машиностроении, электронике и искусственном интеллекте.
Таким образом, исчерпывается сама модель глобализации, построенная на идее все большей экономической взаимозависимости.
На смену ей приходит более сложная конструкция — многоуровневая и разноскоростная глобализация либо, при неблагоприятном развитии событий, мир конкурирующих экономических и военно-политических блоков.
Технологии становятся новой геополитикой
Ключевым полем борьбы становится технологическое лидерство. Искусственный интеллект, робототехника, цифровизация, беспилотный транспорт, биотехнологии, новая энергетика уже не являются просто быстрорастущими секторами экономики. Они определяют конкурентоспособность государств и постепенно превращаются в элемент национальной безопасности.
Технологическое развитие все сильнее концентрируется внутри нескольких глобальных «центров силы». США и Китай формируют собственные технологические экосистемы, стандарты и цепочки производства. Возникает риск появления параллельных технологических миров со все более слабыми связями друг с другом.
Для мировой экономики это означает потерю эффективности. Чем сильнее закрываются рынки технологий и исследований, тем дороже становится разработка инноваций, тем меньше возможностей для международного научного обмена и тем выше риск монополизации передовых разработок. Одновременно растет значение этических и правовых ограничений — прежде всего применительно к искусственному интеллекту и биотехнологиям.
Поэтому главный вопрос технологической революции состоит уже не только в том, какие страны первыми создадут наиболее совершенные системы ИИ. Вопрос в том, какой социальный и экономический порядок возникнет на их основе: расширят ли технологии возможности человека и создадут новое изобилие или станут инструментом концентрации власти, контроля и еще большего неравенства.
Для России, как и для других крупных развивающихся стран, эта развилка особенно важна. Альтернатива жесткая: технологическое отставание и зависимость от чужих платформ либо попытка совершить собственный технологический рывок.
Энергия и логистика снова становятся вопросом безопасности
Геополитическая турбулентность меняет и мировой рынок углеводородов. Конфликты последних лет показали уязвимость привычных морских транспортных артерий. То, что раньше воспринималось прежде всего как вопрос логистической эффективности, все чаще рассматривается как вопрос стратегической безопасности.
Есть три потенциальных направления новой конфигурации рынка углеводородов. Первое — евроатлантическое, объединяющее США и ключевых ближневосточных экспортеров вокруг энергетического снабжения Европы. Второе — евразийское, в котором важную роль получают Турция, Центральная Азия, Иран и Россия. Третье — восточное направление «Россия — Иран — Пакистан — Китай — Индия», предполагающее дальнейшую переориентацию потоков на рынки Южной Азии.
Для России это означает необходимость переосмыслить транспортную и энергетическую инфраструктуру. Приоритет получают сухопутные маршруты, крупные логистические проекты и инфраструктура, связывающая Россию с азиатскими рынками.
Но здесь возникает проблема финансирования. Бюджетные возможности ограничены, кредиты дороги, а масштаб необходимой инфраструктуры огромен. Поэтому предлагается искать новые механизмы превращения накопленного торгового профицита со странами-партнерами — например, с Индией — в прямые совместные инвестиции. С российской стороны можно использовать золотовалютные резеры для финансирования стратегических проектов. Фактически речь идет о переходе от модели «торговли потоками» к модели совместного строительства инфраструктуры.
Мир может разделиться на два больших макрорегиона
Кризис прежней глобализации вовсе не означает исчезновения глобальных связей. Скорее, они будут перестраиваться вокруг крупных региональных центров.
Одним из возможных вариантов становится формирование двух крупных макрорегионов. Первый складывается вокруг США и Европейского союза, хотя американская политика реиндустриализации одновременно создает противоречия и внутри самого западного блока. Второй формируется в рамках Глобального Юга с несколькими центрами интеграции — Китаем, Индией, Латинской Америкой, Африкой, Ближним Востоком и постсоветским пространством.
Но такая регионализация имеет цену. Все ведущие экономики пытаются вернуть стратегические производства на национальную территорию, наращивают тарифные и нетарифные барьеры, перестраивают цепочки поставок и создают собственные технологические контуры. Это повышает устойчивость национальных экономик к внешнему давлению, но одновременно снижает общую эффективность мировой экономики.
Перед миром возникает довольно парадоксальная задача: государства хотят стать более самостоятельными, не потеряв преимуществ международного разделения труда.
Три сценария для России
В этой новой системе положение России не предопределено. Оно может как значительно ухудшиться, так и укрепиться.
Первый сценарий — затяжная конфронтация. Сохранение конфликта на Украине в течение нескольких лет (2027-2029 годах), даже при его частичном урегулировании по примере Минских соглашений, и новая гонка вооружений. Дальнейшее санкционное давление, сложности с экспортом и платежами могут сочетаться с технологическим отставанием, недостаточными вложениями в науку, образование и здравоохранение. Результатом становятся накопление социальных и региональных дисбалансов, снижение качества человеческого капитала и рост усталости общества.
Второй сценарий — длительный период глобальной турбулентности. Новые региональные конфликты, рецессия мировой экономики, кризис международных институтов и усиление противоречий не только между Западом и Глобальным Югом, но и внутри самих БРИКС и ШОС. В такой системе Россия вынуждена постоянно искать ситуативных партнеров и использовать противоречия между другими центрами силы. Высокие оборонные расходы становятся долговременным фактором экономической политики.
Третий сценарий значительно более благоприятен. Он предполагает завершение украинского конфликта на условиях, укрепляющих позиции России, постепенное ослабление санкционного давления, ускорение научно-технологического развития, рост качества образования и здравоохранения, улучшение демографической динамики и развитие интеграции внутри БРИКС, ШОС и ЕАЭС. Этот вариант допускает и частичное восстановление экономических отношений с США и Европейским союзом.
При сохранении нынешних тенденций доля России в мировой экономике в долгосрочной перспективе останется примерно на уровне 2% мирового ВВП. Но переход к инновационной и социально ориентированной модели развития теоретически способен увеличить ее до 3–3,5%. Для этого потребуется не просто увеличение инвестиций, а изменение качества развития: преодоление демографических ограничений, расширение среднего класса, развитие науки, образования и здравоохранения, лидерство в ряде передовых технологий и опережающий рост внутреннего спроса.
То есть главный российский ресурс в следующем технологическом цикле — не только нефть, газ или территория. Это человеческий капитал.
«Холодная война 2.0» или новая разрядка
Если вынести за скобки множество промежуточных вариантов, перед мировой экономикой возникают две принципиально разные траектории.
Первая — новая холодная война. Она означает более низкие темпы экономического роста, торговые войны, милитаризацию, монополизацию технологий и все более широкое использование искусственного интеллекта не только в военных целях, но и для контроля над обществом. Экологическая и социальная повестка при таком сценарии отходит на второй план, поскольку безопасность начинает поглощать все больше ресурсов.
Для России это означает необходимость существования в режиме длительной конфронтации — с чередованием периодов обострения и относительных пауз и с элементами мобилизационной многосекторной экономики.
Альтернатива — своего рода «разрядка 2.0», или новый концерт ответственных держав. В этом сценарии восстанавливается механизм многосторонней торговли, возникает более полицентричная валютная система, технологии и ИИ развиваются с учетом принципов доступности и этических ограничений, а снижение неравенства и решение продовольственных и экологических проблем вновь становятся международными приоритетами.
Выбор между этими моделями имеет не идеологическое, а вполне материальное содержание. Первая требует все больших расходов на безопасность и снижает эффективность мировой экономики. Вторая требует значительно более высокого уровня доверия и способности договариваться.
БРИКС как лаборатория новой глобализации
Если старая система международных институтов действительно переживает структурный кризис, необходимы площадки, на которых могут быть выработаны новые правила. Одной из них способен стать БРИКС.
Причем речь идет не просто о создании еще одного геополитического блока. Предлагаемая логика гораздо шире: БРИКС может стать пространством практического экономического соразвития.
Повестка такого объединения могла бы включать создание глобального продовольственного резервного фонда, устранение барьеров для торговли продовольствием, развитие общей транспортной инфраструктуры, сопряжение железнодорожных систем России, Китая, Ирана и стран Африки, формирование общего энергетического рынка и развитие проектов доступной энергии для развивающихся государств.
Отдельное направление — трансграничные платежи. Предлагается многоуровневая валютная система, связывающая национальные валюты стран-участниц, использование многостороннего клиринга и общей цифровой расчетной единицы, конвертация которой в национальные валюты гарантировалась бы центральными банками.
Но экономика такой новой глобализации не может ограничиваться торговлей и расчетами. В нее должны входить фундаментальная наука и образование, совместные технологические проекты, медицина, противодействие эпидемиям, экологическое сотрудничество и даже совместные космические программы. Не менее важна гуманитарная составляющая — формирование общего информационного пространства, основанного на взаимной открытости и уважении.
Именно здесь появляется принципиальное отличие новой модели от прежней: речь должна идти не о глобализации ради максимизации эффективности производства, а о глобализации ради совместного развития.
Россия как связующий центр
Масштаб российской экономики ограничивает возможность претендовать на роль единственного мирового центра силы. Однако это не исключает другой роли — объединяющей.
У России сохраняются сразу несколько стратегических преимуществ: огромная ресурсная база, разнообразные источники энергии, значимое положение на мировом продовольственном рынке, уникальная география транспортных коридоров между Востоком и Западом и Севером и Югом, а также существенный научно-технологический потенциал. К этому добавляется способность участвовать в формировании систем коллективной безопасности.
Поэтому главный вопрос для России состоит не столько в том, к какому из формирующихся блоков примкнуть. Намного важнее, сможет ли она предложить партнерам собственную модель сотрудничества.
Сегодня мир действительно оказывается перед развилкой. Один путь ведет к конкуренции закрытых блоков, милитаризации, технологическому протекционизму и новой гонке вооружений. Другой — к более сложной, многополярной системе, где конкуренция сочетается с механизмами взаимодействия в сферах, в которых ни одна страна не способна решить проблемы самостоятельно.
Климат, эпидемии, продовольственная безопасность, искусственный интеллект, энергетика и глобальная логистика не признают политических границ. Поэтому окончательный распад мира на изолированные технологические и экономические крепости едва ли способен обеспечить устойчивое развитие.
Новая глобализация, если она возникнет, уже не будет похожа на прежнюю. Она станет более региональной, политизированной и многополярной. Но именно от того, удастся ли дополнить конкуренцию механизмами доверия и совместного развития, зависит, какой из двух миров мы получим — экономику конфронтации или экономику надежды.
