Война, раненые, рост антисемитизма и тревожности – а именно так живет сегодня Израиль и еврейские общины диаспоры – кажется, делают отмену музейной выставки событием второстепенным. Но иногда именно такие эпизоды позволяют особенно ясно увидеть нравственные границы общества: что оно готово помнить, что предпочитает забыть и кого считает достойным публичного чествования.
Достаточное и необходимое
В 2011 году Джон Гальяно был уволен из дома Dior после того, как достоянием общественности стали его антисемитские и расистские высказывания в парижском кафе. На видеозаписи он, среди прочего, говорил о своей любви к Гитлеру. Французский суд признал дизайнера виновным. Гальяно неоднократно приносил извинения, рассказывал о лечении зависимости, встречался с представителями еврейской общины и говорил о желании понять причиненную им боль.
Поэтому вопрос, возникший вокруг выставки, сложнее, чем может показаться. Он состоит не только в том, что именно сказал Гальяно пятнадцать лет назад. Вопрос в другом: что общество должно делать с человеком, который совершил тяжкий нравственный проступок, признал свою вину и утверждает, что изменился?
Еврейская традиция знает понятие тшувы, возвращения и раскаяния. Она не утверждает, что человек навсегда тождествен своему худшему поступку. Если мы заранее отрицаем саму возможность изменения, требование раскаяния теряет смысл. Но тшува не означает стирания прошлого. Прощение, даже когда оно возможно, не создает обязанности чествовать человека. А община, которой была причинена боль, не обязана подтверждать искренность чужого раскаяния, возводя раскаявшегося на пьедестал.
Именно это различие оказалось в центре истории с Метрополитен-музеем. Никто не решал, имеет ли Гальяно право продолжать работать. Он давно вернулся в профессию, создавал новые коллекции и вновь получил признание в мире моды. Речь не шла также о запрете его произведений или об исключении его имени из истории костюма.
Решался гораздо более конкретный вопрос: должен ли один из крупнейших музеев мира посвятить ему главную выставку года и превратить его творчество в тему наиболее влиятельного и торжественного события мировой моды?
Особый день
К этому добавилось обстоятельство, которое невозможно считать незначительной календарной случайностью. Бал Met Gala должен был состояться вечером 3 мая 2027 года, с наступлением Йом ха-Шоа, Дня памяти Катастрофы и героизма европейского еврейства. В этот вечер миллионы евреев будут вспоминать людей, уничтоженных потому, что идеология Гитлера отказала им в самом праве на существование. И в тот же вечер музей собирался чествовать дизайнера, публично произнесшего: «Я люблю Гитлера».
Можно спорить, понимали ли организаторы всю тяжесть этого совпадения. Но оба возможных ответа вызывают тревогу. Если они не проверили дату, значит, еврейская память просто не вошла в круг обстоятельств, которые следовало учитывать. Если проверили и не увидели проблемы, значит, масштаб нравственной нечувствительности оказался еще больше.
После 7 октября еврейские общины слишком часто слышат, что их тревога преувеличена, что та или другая антисемитская фраза вырвана из контекста, что призыв к насилию – не более чем политическая метафора, а память о Катастрофе не должна мешать чужому культурному или политическому высказыванию. Поэтому протест против выставки был вызван не только словами, сказанными в 2011 году. Он был связан и с сегодняшним ощущением того, насколько легко антисемитизм прощают там, где к другим формам расизма отнеслись бы значительно строже.
Не допустить новой боли
Для евреев постсоветского пространства эта ситуация особенно узнаваема. Мы жили в обществе, где антисемитизм существовал, но антисемитов, согласно официальному объяснению, почти никогда не было. Каждая дискриминация объявлялась отдельной ошибкой, каждая оскорбительная реплика считалась неудачной шуткой, а еврейская память представлялась проявлением чрезмерной чувствительности. Нас призывали скорее забыть случившееся, чтобы не создавать неудобств людям и учреждениям, которые забывать не торопились.
Однако из этого опыта не следует, что мы должны принять логику вечного приговора. Она тоже опасна. Человек способен измениться, и общество должно оставлять для этого возможность. В заявлении об отказе от выставки сам Гальяно признал, что подлинное искупление не достигается музейным признанием или единственным публичным жестом. Оно требует постоянной ответственности, умения слушать и соответствующего поведения на протяжении времени.
Эти слова заслуживают того, чтобы быть услышанными.
Возможно, отказ от выставки стал одним из наиболее серьезных поступков Гальяно за годы, прошедшие после скандала. Он мог вновь представить себя жертвой преследования, обвинить еврейскую общину в неспособности прощать или спрятаться за поддержкой влиятельных людей мира моды. Вместо этого он признал, что выставка, задуманная как его чествование, может причинить новую боль. Если его раскаяние искренне, то готовность отступить становится не опровержением, а частью этого раскаяния.
Память и ценности
Поэтому я не назвал бы случившееся торжеством «культуры отмены». Никого не вычеркнули из истории, не лишили профессии и не запретили изучать его творчество. Общественная дискуссия помогла провести границу между критическим осмыслением и публичным прославлением. Музей мог бы когда-нибудь показать произведения Гальяно на выставке об искусстве, предрассудках, падении и возможности перемены. Но персональная ретроспектива, открываемая ослепительным балом, неизбежно становится актом чествования, какими бы критическими ни были тексты на стенах музейных залов.
Главный урок этой истории заключается не в том, что общественное давление оказалось эффективным. Для еврейского мира важнее сохранить способность одновременно удерживать две мысли. Человек не всегда остается тем, кем был в момент своего худшего падения. Но общественное прощение не дает автоматического права на почести.
Память не может быть местью. Она нужна не для составления бесконечного списка врагов. Она помогает нам понимать, какие ценности мы передаем следующим поколениям и кого наши главные культурные учреждения предлагают им в качестве фигуры, достойной восхищения. Именно поэтому решение Метрополитен-музея было правильным. И именно поэтому отказ от выставки не закрывает для Джона Гальяно путь к раскаянию, а, возможно, делает этот путь более честным.
