Может ли правозащитная система противостоять этим вызовам, обсуждали участники международной дискуссии в формате Solidarity Talks, организованной Международной Хельсинкской ассоциацией.
Диктаторы и автократы берут идеи друг у друга
Вот данные по Украине после начала полномасштабного вторжения, которые приводит руководитель программ Школы гражданского просвещения, международный советник Democracy without Borders, член координационной группы People 1st Campaign Инна Березкина. «Репортеры без границ» зафиксировали 175 случаев, когда журналисты стали жертвами войны. Во всех случаях и защитное снаряжение, и маркировка «Пресса» послужили мишенью.
Всемирная организация здравоохранения подтверждает более 3 тысяч нападений на медицинские учреждения. Зафиксированы, в том числе отчетами ООН, сотни случаев насильственного исчезновения, пыток, убийств правозащитников на оккупированных территориях. Кампании по нейтрализации местных лидеров гражданского общества и активистов носят централизованный характер, и от них нет никакой защиты.
«У нас есть государство-агрессор, которое нарушает международное право, отрицая обвинения в нарушениях, носящих тяжелый, широкомасштабный систематический характер, — резюмирует Березкина. — И это, собственно, и является методом ведения войны и контроля над населением на оккупированных территориях. А с другой стороны, у нас имеется международное гуманитарное право, которое не в состоянии предотвратить ни одного военного преступления».
Председатель правления организации «Экспертная группа «Сова» Михаил Савва сетует: «Мы с 2022 года бьемся о стену непонимания, требуя реформирования международного гуманитарного права с учетом трагичного опыта современных войн, в том числе российской агрессии против Украины. Женевские конвенции и протоколы к ним в значительной степени просто устарели хотя бы потому, что в 1946-м не было интернета».
Кризис международной системы безопасности сегодня затрагивает не только упомянутых акторов и имеет не одну причину. Однако есть ли повод говорить о ее крахе, а не о временных и локальных отклонениях? Ни один из тоталитарных и авторитарных режимов, наиболее агрессивно атакующих права человека, до сих пор не отказался от самого этого понятия, как не наблюдается и массового выхода стран из договоров и соглашений.
Михаил Савва считает, что повод есть. Сегодня не только на уровне законодательств конкретных стран, но и на блоковом уровне идет процесс подмены понятий, вымывание содержания прав человека. Он напоминает, что еще 4 февраля 2022 года Си Цзиньпин и Владимир Путин подписали в Пекине совместное заявление «О международных отношениях, вступающих в новую эпоху, и глобальном устойчивом развитии», в каковом документе они заявили, что универсальных прав человека не существует.
«Права человека — то, что думает о них конкретный режим с учетом глубокой культурной специфики, цивилизационных отличий и прочих скреп, — объясняет Савва, — И это не частная девиация: 20 мая этого года те же два лица подписали совместную декларацию «О становлении многополярного мира и международных отношениях нового типа», в которой решительно выступили против «использования прав человека в качестве предлога для вмешательства во внутренние дела других государств. Суверенитет важнее прав человека».
И это не единственный признак перехода атак против прав человека на качественно новый уровень. «Идея отмены прав человека и раньше присутствовала, но это делали диктаторы в своих странах, — подчеркивает Савва. — Путин агрессией в отношении Украины перенес эту идею в международную плоскость. Он отменил права человека для украинцев, доказав, что готов насаждать новый порядок оружием».
«Диктаторы и автократы заимствуют идеи друг у друга, — замечает юрист-правозащитник, исследователь нарушений избирательных прав и прав человека из США Нодари Ризун, — инаугурация Дональда Трампа проходит 20 января 2025 года, а уже 4 февраля его администрация выходит из Совета ООН по правам человека. Пятого февраля расформировывает целевую группу по борьбе с иностранным влиянием, которая занималась борьбой с российской пропагандой и активными операциями ГРУ и прочих спецслужб на территории США. Затем формирует „боевое крыло“ миграционной службы ICE и пытается использовать его для подавления протестов населения, как Путин использует Росгвардию. В сентябре Трамп, его генпрокурор и министры проводят пресс-конференцию, на которой заявляют, что их задача — преследовать и уничтожать антифашистское движение».
Снова проблема гаранта
Руководительница украинской правозащитной организации Центр гражданских свобод Александра Матвейчук подчеркивает: сама идея о том, что каждый человек рождается свободным и равным в своем достоинстве и правах с другими людьми, которая после Второй мировой войны легла в основу международной архитектуры безопасности во главе с Организацией Объединенных Наций, не является априорной. Она весьма молода, и на огромных территориях в мире так никогда и не утвердилась. И даже на Западе, где она признавалась и до сих пор признается, реальное положение дел никогда ей полностью не соответствовало.
Российский публицист, правозащитник, кандидат исторических наук Игорь Кочетков напоминает, что концепция прав человека со времен зарождения в эпоху Просвещения переживает уже второй кризис. Первый произошел во второй половине XIX — первой половине XX века, и Ханна Арендт, описавшая его в книге «Истоки тоталитаризма», главной причиной их тогдашнего разрушения назвала отсутствие инстанции, гарантирующей их соблюдение.
В XVII-XIX веках гарантами прав человека выступали национальные государства. Они обещали их соблюдение только своим гражданам, и речь шла, по сути, о правах граждан больше, чем о правах человека. Именно отсюда французская Декларация прав человека и гражданина — один из первых документов, их закрепляющих. Но после Первой мировой войны появилось большое число людей, формально не принадлежавших ни к одному государству: беженцев, перемещенных лиц, людей, оказавшихся на территориях непризнанных государств и так далее, которым никто права гарантировать не мог, и они девальвировались. После Второй мировой гарантом стало международное сообщество в лице ООН и других международных организаций, перед которыми уже, в свою очередь, брали обязательства национальные государства.
Эта система международных договоров и обязательство государств, существовавшая вплоть до недавнего времени, сейчас, по мнению Кочеткова, рухнула, и главная причина состоит в том, что идея снова утрачивает свою универсальность. По сути, происходит откат на два века назад, к гаранту-суверену.
В российской Стратегии защиты традиционных ценностей, утвержденной указом президента, права человека упомянуты как одна из традиционных ценностей (то есть, формально от них не отказывается), но у российского государства есть свое их понимание.
Свое (иное) понимание есть и у Китая, и у африканских и арабских государств. Во многих странах существуют официальные региональные документы со своей концепцией. «И мы должны честно признать, — считает Игорь Кочетков, — что мы, в свою очередь, являемся сторонниками именно европейской концепции в том виде, в каком она изложена в Европейской конвенции и гарантирована в том числе ЕСПЧ. Именно этот механизм пока живет в странах, которые остаются в составе Совета Европы».
Нодари Ризун знает, что в США права человека в европейском понимании исторически воспринимаются как нечто чуждое: американцы исторически ставят во главу угла конституционные и гражданские права.
Свобода или колбаса?
Правозащитники называют несколько причин, вызвавших эти процессы. Александра Матвейчук объясняет, что за десятилетия существования международная система прав человека ни разу не была реформирована и просто перестала соответствовать современному миру.
Шло также размывание и самой идеи, на которой система прав человека зиждется и которая, даже будучи закреплена международными стандартами, в разных странах и сообществах воспринимается совершенно по-разному. Правозащитница считает, что в странах развитой демократии отошли от фундаментального подхода, и правами человека начали называть «все хорошее против всего плохого».
Игорь Кочетков напоминает, что уже со второй половины XX века значительно выросла роль в продвижении прав человека негосударственных акторов, разнообразных социальных движений — феминизма с его идеей глобального равенства мужчины и женщины, ЛГБТ и так далее, — которые существенно расширили и видоизменили изначально цельный концепт.
Еще одна опасная тенденция: идея свободы человеческого достоинства маргинализируется и теряет свою привлекательность.
Нодари Ризун сообщает, что, согласно опросу The Chicago Council on Global Affairs в 2024 году продвижение и защита прав человека интересовала только 33% американцев, в то время как 79% считали важной защиту рабочих мест американских трудящихся. «То есть, то, что в политологическом сленге на постсоветском пространстве называется „холодильником“ или „колбасой“», — уточняет Ризун.
Александра Матвейчук указывает, что на современном международном рынке идей с универсальными правами человека конкурируют различные концепции, среди которых приобрела большую популярность идея свободы технологий. В свою очередь, некоторые представители ширящегося деколониального движения рассматривает права человека как изобретение бывших метрополий. Коллективные права противопоставляются индивидуальным.
Защитить правозащиту
Однако по-прежнему в мире не существует ни одной яркой гуманистической идеи, которая могла бы вступить в конкуренцию с концепцией универсальных прав человека. Правозащитники считают, что на данном этапе она нуждается не в реформировании, а в сохранении и защите. Нужно лишь найти работающие методы. «Первый кризис прав человека закончился глобальной катастрофой, — напоминает Игорь Кочетков, — а нынешний, похоже, ведет к новой». Он видит в этом главный аргумент адвокации идеи на мировом уровне.
Какие же решения для выхода из кризиса зреют в среде правозащитников?
Александра Матвейчук считает, что во времена мирового переустройства и глобального шторма в первую очередь важна солидарность действий, защита и поддержка всех людей и институций, которые защищают права человека и человеческое достоинство.
Нодари Ризун выдвигает идею своего рода глобальных правозащитных сил быстрого реагирования, действующих по принципу НАТО: нападение на одного — это нападение на всех. Современный технологический прогресс, по его словам, позволяет создать системы, которые наглядно продемонстрируют, как нарушения прав человека в одной части мира сказываются на других.
По мнению Александры Матвейчук, если идея начинает утрачивать привлекательность, нужно переосмыслить ярлык, то есть, способ донести идею. «Возможно, что-то нужно переупаковать, переобъяснить — например, что не может быть никакой глобальной безопасности без человеческой безопасности», — говорит правозащитница.
По ее словам, необходима работа с обществом через широкие коалиции не только межсекторальные, но и надгосударственные с академическими, творческими, религиозными кругами. И даже когда коллеги во многих регионах решают проблему выживания, нужно работать на смысловом уровне, чтобы новая международная архитектура тоже была построена на идее прав человека.
Другие правозащитники скептически настроены по поводу переизобретения языка правозащиты. Михаил Савва считает, что следует усиленно биться за «ядро» прав человека.
Игорь Кочетков также указывает, что при реформировании языка может исказиться сама концепция, философия высшей ценности человеческого достоинства. Проблема не в том, что люди вдруг перестали понимать язык прав человека, — он не сильно изменился со времен их кодификации. Проблема в том, что исчезла политическая коалиция, включавшая страны-основатели ООН, которая эту концепцию поддерживала. «Нам предстоит не просто концептуальная языковая война, а политическая борьба с оппонентами на глобальном и национальном уровнях», — говорит публицист.
По мнению Кочеткова, в переосмыслении нуждается роль гаранта. Государства сегодня мало заинтересованы в идее прав человека, и надежды на них мало. Правозащитой должны заниматься не они, а сами люди через свои объединения, движения и организации. Публицист считает, что наполнить идею новым содержанием и обеспечить соблюдение, — по крайней мере, наряду с государственными акторами, — должно глобальное гражданское общество. Различные социальные движения должны проявлять солидарность и сотрудничать друг с другом.
Михаил Савва предлагает обратить внимание на движения так называемой неосознанной правозащиты, то есть, людей, которые занимаются защитой интересов: борются против застройщиков, за экологию и так далее. Они не позиционируют себя как правозащитники, но очень близки к этому. «Им нужно помочь сделать этот следующий шаг, — говорит Савва, — Таких людей достаточно много, намного больше, чем „правозащитной гвардии“».
«Старая система, опирающаяся на правительство и бюрократов, устарела, — вторит ему Нодари Ризун, — она медлительна, расточительна и коррумпирована. Яд технологий, социальных сетей, блокчейна и суперкомпьютеров нам следует использовать как лекарство, чтобы просвещать и информировать запутавшуюся и сбитую с толка общественность о том, как нарушения прав человека влияют на жизнь, на „холодильник“ — а корреляция там прямая».
Бороться, по его мнению, следует не только за права человека, но и за качество жизни сограждан: образование, здравоохранение и искусство, а также против мошенничества, растрат и злоупотреблений — «потому, что фашисты, как правило, приходят к власти с коррупцией и разворовыванием народных достояний».
Игорь Кочетков идет еще дальше, заявляя: «Правозащитникам пора отказаться от одного из своих самых любимых тезисов: что мы вне политики. Мы должны идти в политику!».
«Важно понимать, что все — политика, — уточняет Инна Березкина, — И важно, чтобы в политике было очень много правозащиты. Но есть граница, о которой надо помнить: политика хочет власти. Гражданское общество хочет, чтобы политика и власть были подотчетны. В этом смысле обязательно нужен баланс, нужно понимать необходимость системы сдержек и противовесов».
Правозащитница считает, что можно мечтать о разных союзниках, но в итоге все равно придется опираться на собственные силы, объединяться над границами и менять этот разговор, — а до тех пор гражданское общество останется в лучшем случае экспертом, которого приводят в комнату, где другие акторы принимают решения. «Мы делаем свое короткое выступление, выходим и дальше не знаем, что происходит за этими дверями — говорит она, Мы должны требовать, чтобы гражданское общество было представлено в комнате, где принимаются решения».
