В день рождения узурпатора принято считать, сколько там лишних сроков у власти он пересидел, сколько войн затеял, какую эволюцию проделали его убеждения, если они вообще были у офицера-кагебешника; насколько тесно он (был) связан с криминальными сообществами и сколько детей у него родилось тайком.
Но может быть, сегодня стоит сказать о «культуре подмены» — системе, превратившей имитацию институтов в главный инструмент, при помощи которого Путин так долго удерживается у власти. Начало ей положила операция против независимых (хорошо, самостоятельных) медиа Владимира Гусинского вскоре после выборов 2000 года, продолжилась, если смотреть на вехи, делом ЮКОСа и достигла абсурдного совершенства при усаживании в «президенты» Дмитрия Медведева — и затем при голосовании за путинскую конституцию на пеньках.
В хозяйстве у узурпатора теперь не осталось ни единого не подмененного института: ни мелких, вроде Совета по правам человека (не совет, не права и не человека), ни крупных, вроде выборов в парламент (так и хочется взять эти слова в кавычки) или ФСБ. Суды, журналистика, сама по себе узурпированная президентская должность, федерализм, общественные организации, церковь и религия, даже спорт — все подмены.
Совсем простой пример: под демократией Путин понимает совершенно не то, что на самом деле есть демократия; но его демократические «партнеры» трусливо изображают, будто и это тоже демократия, та самая.
Подмена демократии сопровождается подменой и консенсуса. «Выборы» Путина не выявляют, чего хочет большинство в нынешней ситуации, а подтверждают, что оно хочет того же, что и Путин. Конфликты общественных интересов разрешаются не в честном (ха-ха) состязании программ, а в жестком отсечении инакомыслия. Политическая стабильность — не равновесие разных сил, а тот самый тазик с бетоном, в который ставят непокорных на бандитских разборках.
Подмены легализуются тем, что, по удачному выражению Лорен Маккарти из Амхерста, rule of law сменяется rule by law: законы не ограничивают власть, а становятся ее инструментом.
Сталин тоже был большим мастером политических декораций. Конституция 1936 года зафиксировала всеобщие прямые выборы, тайное голосование, свободу слова и собраний, неприкосновенность личности. А когда в декабре 1937-го советские граждане пошли на первые выборы по новой Конституции, Большой террор был в самом разгаре. Подменными при Сталине были парламент (Верховный совет), суды, правоохранительные органы, профсоюзы, общественные организации, религия, культура и спорт. У советского гражданина была масса прав, ни одно из которых он не мог реализовать — по старому анекдоту: «Я имею право…» — «Конечно!» — «А, так значит я могу…» — «Конечно, нет!»
Но Сталин в меньшей степени, чем Путин, соблюдал условности: рядом с судом безжалостно действовали тройки, НКВД мог обходиться без обычной судебной процедуры, а чиновники игнорировали не то что права, но порой и само существование человеческой личности. Хотя были и законы, похожие на нынешние путинские упражнения, — скажем, закон о трех колосках с наказанием вплоть до расстрела.
Здесь становится понятно, что путинский режим куда сильней юридизирован, чем был сталинский. Но зачем соблюдать предыдущие законы, если можно изготовить новый и пользоваться им в сиюминутных целях? Не беззаконие, а законный произвол; не нарушение законных прав, а законное нарушение прав. Хитрость состоит еще и в избирательности режима: обществу вообще говоря дозволяется жить в правовом поле — до тех пор пока это не мешает режиму.
Путинская Россия не воспроизвела сталинский ГУЛАГ. Сталин расходовал человеческие жизни в лагерях, депортациях и терроре; Путин расходует их прежде всего на войне в Украине. Механизмы несопоставимы, но в обоих случаях жизнь гражданина превращается в ресурс для исполнения большой государственной задачи, в материал для строительства имперского величия.
«Культура подмены» Путина в его последней войне достигла апогея: агрессия называется защитой, принуждение — добровольческой инициативой, изоляция — «суверенитетом».
Сложность задачи следующего российского руководства будет состоять не только в возвращении свободы, но и в возвращении значения словам и институтам. После четверти века подмен недостаточно самого слова «свобода», вывески «суд» на здании суда, списка партий в выборном бюллетене и «прав человека» в Конституции. Придется как-то доказывать, что за ними стоит именно то, что они означают.
