Если человек приходит в систему и видит, что все сидят на своих местах и нет никакого движения, он утрачивает интерес к работе. Особенно когда с материальными бонусами становится все хуже — как это и происходит в последние два года.
Уже с конца 2024 года у Кремля денег перестало хватать одновременно и на войну, на исполнение социальных обязательств, и на ренты для элит. В последние 1,5-2 года баланс «кнута» и «пряника» все больше смещался в сторону «кнута» — в виде все более массовой национализации бизнес-активов и постоянных арестов чиновников на всех уровнях, которые теперь обычно сопровождаются конфискацией имущества. Но работа исключительно под страхом наказания редко бывает эффективной.
В этом смысле возможность карьерного продвижения, которая не стоит Кремлю денег, — важный элемент поддержания всей системы в тонусе. Именно поэтому очень многие — в том числе внутри российского госаппарата — ожидали, что после сентябрьских «выборов» будут заметные кадровые перестановки.
А они свелись к малозначимым изменениям в составе правительстве.
О чем шли разговоры
Главным кандидатом на смену был Михаил Мишустин. С началом войны — в отличии от изначальной пиар-стратегии — он старался быть тишайшим и незаметнейшим: его даже стали называть «невидимкой». Но как не таись, формально именно он претендент номер один на место Путина, если что-то вдруг случится.
Хорошо сознавая эту институциональную особенность своей системы управления, Путин регулярно менял премьеров. Мишустин в должности уже 6,5 лет. Дольше продержался только Дмитрий Медведев — но весь его срок продолжалась «зачистка» людей, которые были близки к нему в период его президентства. Возможно, Мишустин сохранил пост премьер-министра как раз потому, что будучи очень опытным аппаратчиком, сам проявил инициативу для ослаблению своих позиций: «сдал» Григоренко — одного из ближайших сотрудников в течение многих лет.
Возможно и другое: претенденты на позицию премьера не набрали достаточного количества «очков» в аппаратной гонке. От предложения стать премьер-министром точно не отказались бы ни убежденный государственник Андрей Белоусов, ни «кремлевский сказочник» Максим Орешкин. Но Белоусова как министра обороны подводит военно-политическая ситуация: продвижение российской армии на фронте фактически остановилось, а с украинскими атаками вглубь страны российские военные не могут ничего сделать. А кремлевские кланы могут и опасаться назначения Белоусова на пост премьера — из нынешних высших чиновников только он, пожалуй, действительно смог бы перевести экономику на мобилизационные рельсы, что было бы чревато серьезными потерями для большей части элит.
Орешкин же при всех своих амбициях и статусе «любимца Путина» не воспринимается как серьезный государственный управленец.
Другая позиция, которая стала бы «призом» для многих игроков в системе, — место мэра Москвы. Во времена российских экономических проблем московская мэрия по-прежнему распоряжается колоссальными ресурсами, а Сергей Собянин мэр уже очень давно, с 2010 года. Как и Мишустин, он старался не засвечиваться в провоенных акциях; он считается среди представителей высшей российской элиты одним из сторонников «партии мира», держащим дистанцию от ключевых кланов. В качестве сигнала о возможной «почетной отставке» многие наблюдатели сочли неожиданное и не связанное с какими-либо событиями присвоение Собянину звание Героя труда в начале сентября.
Шли разговоры, будто Собянина могли переместить на место спикера Госдумы. А среди тех, кто страстно желал сесть в кресло мэра Москвы, был первый замруководителя администрации Путина, куратор внутренней политики Сергей Кириенко, который — в отличие от Мишустина и Собянина — все годы войны активно выступает в ее поддержку: курирует «новые территории» и запустил кадровую программу «Время героев».
Кириенко со своей командой в администрации Путина уже 10 лет, и помимо доступа к ресурсам Москвы ему скорее всего хотелось бы несколько менее нервной работы.
Но «выборы» прошли не с тем эффектом, на который рассчитывал Кириенко: номинально нужный для Кремля «результат» обеспечили, но скандалов и грязи был на порядок больше, чем обычно. А тут еще регулярные трения с ФСБ, которая арестовала нескольких сотрудников Кириенко.
Еще одна неудача Кириенко: Вячеслав Володин, его давний аппаратный конкурент, усидел в кресле председателя Госдумы. Есть сведения, будто именно Володин вместе с руководством «Единой России» исходно выступал за включение партии «Яблоко» в избирательные списки — чтобы ослабить позиции «Новых людей» (считаются «карманной партией» Кириенко). Однако начавшийся после решения ЦИК зарегистрировать «Яблоко» резкий рост доли готовых голосовать за антивоенную позицию партии вызвал панику в ФСБ и привел к срочному снятию «Яблока» с выборов — что ударило по Кириенко, который как куратор внутренней политики не сумел предотвратить все это.
Наконец, можно было ожидать перемещений в силовом блоке. Растущее давление силовиков, прежде всего ФСБ, создает дополнительное напряжение в гражданской бюрократии и в других силовых ведомствах. Практически у всех в госаппарате ФСБ вызывает даже не раздражение, а искреннюю ненависть.
Странная и совсем нетипичная для путинской системы история с Ильей Трабером (которого сначала арестовали по обвинениям в заказном убийстве, а потом отпустили «за отсутствием состава преступления») давала хорошие основания для кадровых изменений. Но серьезных перестановок и здесь не случилось — только повышение Наиба Нагуманова до начальника Службы экономической безопасности ФСБ.
Что означает отсутствие кадровых перемен?
За этим решением отчасти могут стоять случайные факторы. В частности, кадровые перестановки часто проектируются в виде цепочки: одного человека убирают, на его место перемещают кого-то, а на место того — следующего и так далее. И если одно звено в этой цепочке удержалось (как это произошло с Володиным), всё остальное тоже подвисает.
Также периодически звучит аргумент в логике «коней на переправе не меняют» — мол, зачем во время войны менять тех, кто справляется? Но Путина такие соображения обычно мало волновали. Тем более что в системе до сих пор хватает сильных менеджеров. Взять того же Андрея Никитина: он много лет возглавлял Агентство стратегических инициатив (АСИ), был успешным губернатором в Новгороде, потом получил пост министра транспорта и вот сейчас стал вице-премьером. Он компетентный управленец и, если назначить его премьер-министром, он справится.
Главная причина в другом. Похоже, война настолько поглотила Путина, что он ослабил типичный для себя ручной контроль за системой, которую отстраивал предыдущие 25 лет.
Бюрократия. Для Путина была характерна ротация кадров. Он регулярно проводил перестановки и этим создавал «движуху» (которой ему лично не хватает). Он постоянно играл в эту игру, но сейчас у него появилась другая: он вовлечен в войну как в игру в солдатики. И судя по всему, он на нее тратит в разы больше времени, чем на все остальное.
Можно вспомнить кейс Алексея Кудрина. После начала войны он решил уйти с позиции председателя Счетной палаты, Путин его отпустил, но затем полтора года у Счетной палаты не было руководителя (Кудрин ушел в ноябре 2022 года, а Борис Ковальчук назначен в мае 2024-го). А ведь это очень статусная позиция, даже выше министерской: она дает реальный контроль. За проверкой Счетной палаты часто следуют проверки прокуратуры, уголовные дела — это по сути полусиловое ведомство, довольно существенное в путинской системе. И вот оно полтора года было без председателя — просто потому, что у главного начальника не было времени об этом думать и согласовывать кандидата.
Так и складывается ситуация, которую мы наблюдаем: для поддержания людей в тонусе их нужно переставлять, но для этого нужно решение Путина, а у него нет на это времени. И все сидят на местах непривычно долго для путинской системы. И это все больше начинает напоминать кадровый и прочий застой в последние годы правления Брежнева
Силовики. В чем-то схожий процесс происходит и среди силовиков. Прежде Путин следил за балансом, сознательно стравливал друг с другом разные силовые ведомства: прокуроров со следователями, ФСБ с МВД и т. д. У ФСБ всегда было преимущество, но не такое тотальное доминирование, как сейчас.
Влияние ФСБ выросло настолько, что она уже напоминает НКВД позднего Сталина — с поправкой на меньший экономический ресурс. Тогда на НКВД работал целый ГУЛАГ, и чекисты отвечали за ключевые военно-технические проекты, в том числе за атомное оружие. ФСБ теперь сравнима с НКВД по тому ужасу, который вызывает — но не по реальной мощи. Вся система строится на общей вере госаппарата в то, что есть страшная и ужасная ФСБ, от которой никто никуда не денется. Все крутится потому, что когда ФСБ запускает уголовное дело, и следователи, и судьи, и остальные «люди в погонах» по факту подчиняются приказам с Лубянки. Но они, как и технократы, были бы рады это изменить.
Однажды же такое получилось! После смерти Сталина тогдашнее Политбюро вместе с Георгием Жуковым не просто устранило Берию, но вообще снесло НКВД – ставшее после войны Министерством госбезопасности и сочетавшее в себе, как минимум, функции нынешних ФСБ, ФСО, МВД, Следственного комитета и ФСИН. Суперминистерство раздробили на несколько ведомств, а статус его основного правопреемника — КГБ — был понижен с министерства до комитета, руководитель которого был только членом ЦК партии. Лишь с 1967 года после назначения Юрия Андропова председателем КГБ вновь получил представительство в политбюро ЦК.
Если вдруг следователи, полицейские и судьи решат, что они не обязаны соблюдать приказы ФСБ (а формально ФСБ им приказывать и не может), система просто перестанет работать, а влияние ФСБ испарится. Здесь возможна аналогия с политотделами в советской армии: они не подчинялись командирам полков или дивизий, а были подотчетны только Главному политуправлению. Нормальные кадровые офицеры сильно не любили политработников, потому что пользы от них обычно не было, а испортить карьеру они могли. Но все изменилось буквально за одну ночь, когда в 1991 году после путча ГКЧП приказом по Минобороны все политотделы были выведены за штат. И как говорил мне кадровый военный, заставший то время, политработники, смотревшие свысока на остальных офицеров, вдруг начали «ходить по стеночке». Для ФСБ ситуация может оказаться такой же.
Но не при Путине.
Однако и в самой ФСБ все непросто. В этом отношении показательна уже упоминавшаяся история с арестом и освобождением Ильи Трабера, который считается человеком, близким к Путину. В частности, есть большой вопрос, был ли согласован с Путиным его арест. Если да, то его последующее освобождение с формулировкой «за отсутствием состава преступления» (а также вроде бы последовавшие за этим чистки в Службе экономической безопасности) — явное нарушение корпоративных конвенций и очевидный публичный удар по репутации ФСБ.
Если же этот арест не был санкционирован Путиным, то тогда может получиться, что ФСБ (или как минимум одна из ее «башен») попробовала «прощупать границы» воздействия влиятельных лиц — и замахнулась на людей из ближайшего окружения Путина. Тогда вся эта история выглядит признаком того, что в какой-то момент ФСБ может стать угрозой для самого Путина.
Понятно, что Путин из их среды. Но когда он непрестанно публично жалуется, что «Запад его обманул», и одновременно рассказывает о мифических «успехах на фронте» — это все больше напоминает времена позднего Брежнева, начавшего впадать в маразм. А в ФСБ хватает амбициозных кадров в возрасте 45-50 лет, которые считают, что вполне достойны первых позиций. Вместо этого им фактически предлагается сидеть и смотреть, как Путин с «кремлевскими старцами» разваливает экономику — а потом через 10-15 лет им в уже не самом молодом возрасте придется разгребать эти руины.
Как считает Татьяна Становая, старенький слабый Путин не нужен даже его силовикам. Однако Путин продолжает «играть в солдатиков» и всего этого словно не замечает.
