Я прекрасно понимаю, сколько претензий можно предъявить Луле. Многие считают его проходимцем, другом Путина, человеком, который своими объятиями с российским диктатором создает ему совершенно незаслуженный положительный образ. И эти претензии вовсе не беспочвенны.
Когда Лула выиграл выборы в 2022 году, одним из первых его заявлений стало утверждение, что Россия и Украина одинаково виноваты в войне. Потом прилетел Лавров, потом были объятия с Путиным — все то, от чего людям, поддерживающим Украину, становилось физически дурно. Мне в том числе.
Лула сильно обидел и Израиль, резко (и, на мой взгляд, отчасти справедливо) выступая против Нетаньяху и обвиняя Израиль в геноциде в Газе. Тут многие называли его «антисемитом», что, конечно, сильное преувеличение — в Бразилии это понятие, к счастью, не слышали даже в нынешние времена арафаток и безоглядной поддержки Палестины.
Но, оценивая Лулу, необходимо помнить, где он находится. Не в Европе, не в мире, где можно позволить себе роскошь выбирать между хорошими и очень хорошими политиками. Он находится в Южной Америке, которая стремительно меняется, и Бразилия оказалась едва ли не последней крупной страной континента, способной сопротивляться этому процессу.
Континент, который уходит вправо
За последний примерно год Южная Америка пережила невероятный правый поворот. Аргентина и Парагвай начали этот процесс раньше, еще в 2023 году. Затем последовали перемены в Чили, Перу, Эквадоре, Боливии, Колумбии. Правые силы приходили к власти при активной политической — и чаще всего финансовой — поддержке Трампа.
На континенте почти не осталось государств, где эта тенденция не победила. Уругвай сохраняет собственную политическую траекторию, но он не представляет для Трампа такого экономического интереса, как Бразилия. Венесуэла — совершенно особый случай. Гайана, бывшая британская колония, имеет собственную правоцентристскую политическую систему, со всеми ее противоречиями, вплоть до сохраняющегося уголовного преследования гомосексуальности. Французская Гвиана вообще не самостоятельное государство, а заморская территория Франции.
Бразилия оставалась главным призом.
Почему Трампу было так важно добиться поражения Лулы? Потому что центральной идеей его кампании было недопущение колонизации Бразилии Соединенными Штатами.
Это не просто предвыборная риторика. Бразилия располагает огромными запасами редкоземельных металлов и других стратегически важных полезных ископаемых, в которых остро заинтересованы США. Лула не собирается отдавать эти ресурсы Трампу на его условиях.
Здесь сходятся две принципиальные позиции Лулы. Первая — экологическая. Он относится к вопросам окружающей среды гораздо серьезнее и ответственнее, чем политический лагерь Трампа. Вторая — национальный суверенитет. Для Лулы независимость Бразилии — вопрос номер один.
Именно поэтому Трамп был заинтересован не просто в победе правых, а в политическом уничтожении Лулы. И действовал в этом направлении чрезвычайно энергично.
Но не получилось.
Девять пальцев Лулы
Флавио Болсонаро — удивительный персонаж. Он совершенно не умеет разговаривать. Его публичные выступления, подготовленные и обработанные с помощью искусственного интеллекта, выглядят одним образом, а на живых дебатах перед нами возникает совершенно другой человек.
На последних дебатах с Лулой, в пятницу перед голосованием, он запомнился прежде всего одной фразой:
«Да что вы вообще с ним разговариваете? У него девять пальцев!»
У Лулы действительно девять пальцев. Один он потерял в юности, работая на металлургическом заводе.
Лула — человек рабочего класса. У него нет высшего образования. Он начинал рабочим, стал профсоюзным лидером, а затем одним из самых влиятельных политиков Латинской Америки. Он невероятно хитрый, проворный, умеет договариваться, создавать коалиции, дружить с теми, с кем необходимо дружить, и иногда заходит в этих отношениях значительно дальше, чем хотелось бы его сторонникам.
Но противопоставить этой биографии отсутствие пальца — не просто политическая глупость. Это презрение к человеку за его происхождение, за его труд, за его принадлежность к рабочему классу.
И в этом весь болсонаризм.
Самое поразительное, что среди избирателей Болсонаро есть люди, которых его собственная политическая программа превращает в мишени. Там есть женщины, чернокожие, геи. Хотя и Флавио, и его отец неоднократно высказывались в том смысле, что женственного мальчика надо избивать, пока из него не выбьют эту «дурь». Отношение к трансгендерным людям еще более откровенно враждебное. В их представлении женщина тоже должна знать свое место, а если ведет себя неправильно, ее можно и привязать.
И тем не менее среди их сторонников находятся люди, против которых направлена эта ненависть.
Раб на цепи
Особенно страшно это проявилось в Рио-де-Жанейро.
Рио — один из самых сложных политических и социальных регионов Бразилии. Там чудовищно криминогенная обстановка, а семья Болсонаро имеет давние связи с так называемой милицией — вооруженными криминальными формированиями, которые фактически подменяют государство.
Милиция — не просто бандиты, которые собирают дань. Это целая система параллельной власти.
Если на улице в Рио круглосуточно сидит человек на стуле, это может означать, что улица контролируется милицией. Через нее жители оплачивают электричество, газ, интернет. Она регулирует доступ к услугам, собирает деньги, поддерживает сложные отношения с наркоторговцами — от сотрудничества до вооруженных столкновений.
Это квазигосударство внутри государства.
И это квазигосударство связано с расизмом и чудовищным насилием. Чернокожих жителей подвергают издевательствам, избивают, калечат. Практикуются расправы, напоминающие ритуалы «Ку-клукс-клана». Детей могут избивать до полусмерти, отрезать людям уши, привязывать их и пытать.
И вот во время предвыборного шествия сторонников Болсонаро в Рио произошла сцена, которую невозможно забыть.
По улице шел белый мужчина лет шестидесяти — практически идеальный портрет типичного сторонника Болсонаро: желто-зеленая футболка, уверенность в собственной правоте. В руке он держал цепь.
На цепи, согнувшись, шел чернокожий человек, одетый в красное и черное. Мужчина хлестал его кнутом и кричал: «Ах ты, петист, беги быстрее, раб!»
Петист — сторонник Партии трудящихся, партии Лулы.
То есть посреди политического шествия разыгрывалась сцена рабовладения. Белый хозяин, чернокожий раб, цепь, кнут, оскорбления по политическому признаку.
И это происходило не где-нибудь в тайном клубе неонацистов, а публично, на улице, перед камерами, в ходе предвыборной кампании.
Когда видишь такое, вопрос о том, нравится ли тебе Лула, становится второстепенным.
Как пытались не дать людям проголосовать
Но все не ограничивалось уличными демонстрациями.
Накануне голосования происходили вещи, которые трудно воспринимать иначе как попытку лишить сторонников Лулы возможности прийти на выборы.
В Бразилии сложная система избирательной регистрации. Человек должен голосовать там, где он зарегистрирован, и изменить место голосования непросто. Поэтому люди летят из Германии, Франции, других стран, едут через всю Бразилию, чтобы попасть на свой участок.
Основная электоральная база Лулы — север и северо-восток страны.
И вот в субботу, накануне воскресного голосования, рейсы в северные и северо-восточные регионы начали отменять. Отмены продолжались с шести вечера до пяти утра. Пассажиров пересаживали на другие рейсы, прибывавшие уже после пяти часов вечера, когда избирательные участки закрывались.
В этом участвовали все три крупнейшие бразильские авиакомпании, владельцы которых связаны с правым бизнесом и окружением Болсонаро.
В день голосования начались проблемы с общественным транспортом.
В Сальвадоре, столице штата Баия, исторической первой столице Бразилии, где очень сильны позиции Лулы, и в Сан-Паулу, где электорат расколот, муниципальные власти отменили до 80% автобусных рейсов.
Для жителей пригородов это означало фактическую невозможность добраться до избирательных участков.
Информация об этом стремительно распространялась через инстаграм и другие социальные сети. Лула потребовал от избирательных властей продлить голосование на два часа. Формально решение о продлении было принято, но участки все равно закрылись.
И вопреки всему этому Лула победил.
Не с символическим перевесом, не на грани статистической погрешности, а с преимуществом более чем в три процентных пункта.
Молодежь против болсонаризма
У этой победы есть совершенно определенное социальное измерение.
На маршах Болсонаро преобладали люди среднего и старшего возраста, в основном белая буржуазия. У Лулы же огромная поддержка среди молодежи, прежде всего левой молодежи.
Но и не только. В Бразилии гражданам, чей возраст превышает 70 лет, необязательно голосовать. И нужно было видеть, как во втором туре избирательные участки в буквальном смысле наводнили старички и старушки с ходунками, в инвалидных креслах, под руки с обеих сторон — все в красных одеждах или как минимум с красными наклейками. Это пришли те самые люди, которые хорошо помнят военную диктатуру, царившую в Бразилии дольше 20 лет, — тихие ночные аресты, пытки, секретные казни и просто пропадание не угодных режиму людей без вести (обо всем этом семья Болсонару не раз отзывалась с ностальгическим теплом).
Ещё одна категория не виданных прежде на выборах граждан — тяжело и хронически больные избиратели: их не видели во время первого тура, но в это воскресенье они тоже прибывали на избирательные участки в инвалидных креслах, а даже и на кроватях-каталках, в катетерах, с кислородными аппаратами и так далее. Они отлично знали: если выиграет Болсонару, Единая система здравоохранения (SUS) Бразилии, знаменитая своими передовыми технологиями и бесплатная для всех, будет отменена в первые месяцы нового президентства.
И, конечно, совсем молодые избиратели. Их невероятная поддержка — тикток, инстаграм, коммуникация внутри субкультурных сообществ — привела Лулу к победе.
Но важнее даже не возрастные различия. В последние недели кампании Лула сумел предложить избирателям совершенно другую логику политического выбора.
Он фактически говорил: неважно, левый вы или правый. Вы можете ненавидеть меня, мою партию, нашу программу. Вы можете вообще не разделять левых взглядов. Но проголосуйте за меня, потому что альтернатива — болсонаризм.
И этот аргумент сработал.
Появился лозунг: «Левые и правые — вместе против болсонаризма».
Это было не объединение левого электората. Это была попытка собрать всех, кто еще сохраняет способность различать обычную политическую конкуренцию и откровенный фашизм.
Не обязательно любить Лулу, чтобы понимать, что человек, который смеется над потерянным на заводе пальцем своего противника, не должен получить власть.
В кампании существовала и другая важная стратегия: не спорить с убежденными болсонаристами.
Их называли «болсоминьонами» — по аналогии с миньонами, слепо следующими за своим хозяином.
Логика была проста: не разговаривайте с болсонминьонами, они неисправимы. Разговаривайте с теми, кто сомневается.
Именно за этих людей и шла настоящая борьба.
Я никогда в жизни столько не занимался политикой, сколько в последние десять дней перед голосованием. Сидел в инстаграме по четыре часа в день, копировал, пересылал, распространял видео. Просто сутками этим занимался.
Мне хотелось участвовать хотя бы таким образом. Чтобы все, кто еще может что-то сделать, действительно навалились вместе.
Приходилось постоянно учитывать алгоритмы социальных сетей.
У меня сложилось совершенно отчетливое впечатление, что Meta работала против Лулы. Стоило крупному блогеру произнести его имя, как просмотры историй могли падать с пятидесяти тысяч до сотни. Левые видео показывались преимущественно уже убежденной левой аудитории, практически не выходя за ее пределы.
Цукерберг политически близок к Трампу, и происходившее выглядело как систематическое алгоритмическое подавление кампании Лулы.
Люди, разбиравшиеся в механизмах распространения контента, придумывали способы обходить эти ограничения. Иногда ролик начинался с похвалы Болсонаро, чтобы алгоритм не ограничил его распространение, а настоящий смысл раскрывался только в конце. Важно было добиться, чтобы зритель досмотрел видео.
Возникла целая низовая инфраструктура цифрового сопротивления.
И это тоже часть истории победы. Не только митинги, выступления и телевизионные дебаты, но и тысячи людей, которые десять дней подряд сидели с телефонами и пытались достучаться до сомневающихся.
Искусство: между художниками и деньгами
И наконец, то, что происходило в мире современного искусства. Для меня, художника, это была, пожалуй, самая интересная часть всей кампании.
В Бразилии чрезвычайно мощная художественная сцена. Если из России на международном рынке современного искусства заметны, условно говоря, полтора-три художника, то из Бразилии — два-три десятка. Это действительно очень серьезная страна с точки зрения искусства, с огромным числом известных художников, галерей и коллекционеров.
Но у современного искусства есть фундаментальное противоречие.
Художники почти всегда левые. А коллекционеры, то есть люди, у которых есть деньги покупать искусство, почти всегда правые.
Между ними находится галерея.
Галерея представляет художника, продает его произведения, формирует его репутацию, выводит на международный рынок. Покупатель часто рассматривает современное искусство не столько как эстетическую ценность, сколько как инвестиционный актив. Иногда более доходный, чем золото. Рынок огромный, спекулятивный, с очень высокой потенциальной доходностью.
И вот представьте себе положение галериста во время этих выборов.
С одной стороны, художники, которых он представляет, требуют публично поддержать Лулу. С другой, — коллекционеры, которые покупают их работы и среди которых немало убежденных правых. Стоит галерее открыто поддержать Лулу, и покупатель может сказать: вы с ума сошли? Мы больше ничего у вас не купим.
А если галерея молчит, художники начинают ее публично стыдить.
Это была невероятно интересная ситуация. Весь художественный мир ждал, что скажут две крупнейшие бразильские галереи.
Они молчали почти до самого конца.
И только за три дня до второго тура обе наконец опубликовали заявления.
Одна выбрала максимально осторожную формулировку: «Мы за демократию и за наших художников».
Слово «Лула» там вообще не прозвучало.
Другая высказалась определеннее, хотя тоже с некоторой вынужденностью: в сложившихся обстоятельствах мы должны признать необходимость поддержки Лулы.
И это, кстати, очень точно отражало характер всей его предвыборной коалиции.
Многие голосовали за Лулу не потому, что были левыми, не потому, что любили Партию трудящихся, а потому, что не хотели победы Болсонаро. Поддержка демократии стала формулой, позволившей объединить людей с совершенно разными политическими убеждениями.
После заявлений двух главных галерей начали высказываться остальные.
В конце концов почти все бразильские галереи публично поддержали Лулу или демократическую коалицию. Не сделали этого всего четыре.
И причины их молчания были весьма показательными.
Одна из галерей оказалась связана с крупным финансовым скандалом вокруг банкира Даниэла Воркару, владельца Banco Master. Воркару оказался в тюрьме, а вокруг его отношений с семьей Болсонаро разгорелся скандал: речь шла о десятках миллионов долларов, финансовой поддержке и проекте фильма о Жаире Болсонаро, предыдущем президенте Бразилии и отце Флавио, Жаир тоже находился в заключении.
Перед арестом Воркару встречался с Флавио Болсонаро. В публичное пространство попала аудиозапись их разговора, в котором звучала благодарность за пожертвование.
Та самая галерея, которая отказалась поддержать Лулу, прежде продала Воркару работу Пикассо. И возникли серьезные подозрения, что сделки с произведениями искусства могли использоваться для отмывания денег.
Еще у двух галерей партнеры были непосредственно связаны с семьей Болсонаро.
Остальные в конце концов не выдержали давления художников.
Не абстрактное давление какого-то художественного сообщества — конкретные люди, конкретные разговоры, конкретные требования занять позицию. Я сам разговаривал с одной очень влиятельной галеристкой и, надеюсь, сумел убедить ее выступить.
Для меня вся эта история стала одним из самых ярких свидетельств того, что происходило в Бразилии.
Потому что искусство — это ведь тоже политика. Не в том смысле, что художник обязан рисовать политические плакаты или галерея должна превращаться в предвыборный штаб. А в том, что в определенный момент нейтралитет перестает быть нейтралитетом.
И художники заставили галереи это признать.
Они поставили своих посредников перед выбором: вы представляете нас и наши ценности или обслуживаете деньги людей, которые хотят привести к власти болсонаризм?
Галереи долго сопротивлялись. Боялись потерять покупателей. Искали обтекаемые формулировки. Ждали, кто первым рискнет.
А потом почти все высказались.
И вот это, пожалуй, самое важное, что я увидел за последние недели: победа Лулы оказалась результатом не только работы политиков. Она стала результатом коллективного усилия людей, которые в обычной жизни могут вообще не интересоваться выборами, ненавидеть политические партии, спорить друг с другом о чем угодно.
Художников, галеристов, студентов, блогеров, людей, которые сидели ночами в инстаграме, людей, которые ехали через всю страну, чтобы проголосовать.
Все они в какой-то момент поняли, что речь идет уже не о выборе между левыми и правыми.
Речь идет о том, какую страну они хотят оставить себе.
