Скандал вывел на первый план табуированный по сути дела российской оппозицией вопрос о возможности силового протеста и вооруженного сопротивления. Именно поэтому этот кейс выходит далеко за пределы фигуры самого Волкова — каким бы спорным, конфликтным и токсичным политиком он ни был.
Часть 1. Право vs политика
Право
Отправной точкой здесь должно быть простое и принципиальное положение: какое бы мнение ни высказывал человек — тем более в частной переписке — он имеет на него право. Это не вопрос симпатий, моральных оценок или политической конъюнктуры, а фундаментальный правовой принцип. В Европейском Союзе свобода выражения мнения является одной из несущих конструкций правопорядка и прямо защищена Европейской конвенцией о защите прав человека. Статья 10 Конвенции гарантирует не только «удобные», социально одобряемые или политически корректные высказывания, но и те, которые могут раздражать, шокировать или казаться неуместными. В противном случае свобода слова превращается в условную привилегию, выдаваемую за лояльность.
Ключевой момент, который в этой истории систематически игнорируется, состоит в том, что речь идет о частной переписке, а не о публичных призывах, не о пропаганде насилия, не о подстрекательстве и не о действиях. Резкая, эмоциональная и даже политически ошибочная критика сама по себе не образует правонарушения в европейской правовой системе.
Именно поэтому реакция Литвы на этот эпизод приобретает принципиальное значение.
Литва не находится в состоянии войны с Россией, в стране не введено военное или чрезвычайное положение, не действует режим особых ограничений гражданских прав. Следовательно, любые меры в отношении лица, находящегося на территории Литвы на законных основаниях, должны оцениваться исключительно в рамках обычного, мирного правопорядка. Даже гипотетическое лишение вида на жительство за выраженное мнение — если именно мнение становится основанием — по своей сути приобретает характер репрессивной меры, а не административного решения. Это опасно не только для Волкова как конкретного человека. Создается прецедент: если сегодня можно поставить под сомнение правовой статус одного оппозиционного деятеля за «неправильные слова», завтра тот же механизм может быть применен к журналисту, исследователю или активисту, чья позиция окажется неудобной. В этот момент политическая целесообразность начинает доминировать над правом — а это прямое противоречие европейской правовой традиции.
Отдельного разговора заслуживает РДК, ставший объектом критики Волкова. Руководство РДК действительно не скрывало своей ультраправой, а в ряде случаев и откровенно неонацистской идеологической ориентации. Более того, лидер РДК Денис Капустинофициально лишен права въезда в Европейский Союз именно из-за своих нацистских высказываний: власти Германии объяснили это его «стремлением нарушить основы свободного демократического строя». Таким образом, ЕС уже дал правовую оценку этому персонажу. Возникает закономерный вопрос: почему критика человека, признанного нежелательным в ЕС из-за нацистской идеологии, превращается в повод для преследования того, кто эту идеологию называет своим именем?
Не будем забывать, что за без малого четыре года войны РДК так и не удосужились представить собственной политической программы. За что они все это время воюют — не как военнослужащие Украины, выполняющие цели и задачи украинского руководства, — а как «российские оппозиционеры», непонятно. С точки зрения политической стратегии и перспектив, важно не только побороть зло, но и понимать, что делать после.
То же самое относится и к резкой критике Волковым отдельных представителей украинского руководства и силового блока — таких публичных фигур, как Кирилл Буданов, Андрей Ермак, Михаил Подоляк и пр. Какими бы резкими, неуместными или политически ошибочными ни были эти высказывания, сама по себе критика украинских должностных лиц — даже в эмоциональной и жесткой форме — не может рассматриваться как основание для репрессивных шагов: их действия находятся в зоне общественного и международного обсуждения. Речь вновь идет не о публичной кампании, не о подрыве обороноспособности и не о поддержке агрессора, а о частной переписке с оценочными суждениями. Перевод таких оценок в плоскость уголовного или административного преследования означает опасное расширение понятия «недопустимого высказывания» до уровня простого несогласия. Даже в условиях войны критика конкретных должностных лиц не тождественна поддержке агрессора.
Иначе говоря, слова Волкова, высказанные им в переписке, остаются его мнением и, будучи мнением, едва ли должны быть наказуемы государственными органами.
Политика
Но отрицать политическую ошибку Волкова невозможно. Он допустил резкие формулировки в беседе с очевидно не самым дружески настроенным корреспондентом, и игнорировал, что его любое слово будет автоматически рассмотрено через призму экзистенциального конфликта. Это было грубо, неосторожно, непрофессионально и предсказуемо контрпродуктивно.
Принципиально важно различать политическую и юридическую ответственность. Политическая ошибка может и должна иметь политические последствия. Европейские политики и институты вправе отказаться от общения с Волковым, сделать его фактически нерукопожатным, публично дистанцироваться от него, требовать его отставки с руководящих позиций представляемой им организации или игнорировать его как представителя российской оппозиции. Все это — нормальные инструменты политической ответственности в демократической системе.
Но политическая ошибка не может и не должна влечь за собой административные или карательные меры со стороны государства. Лишение вида на жительство, проверки на «угрозу безопасности» или уголовные процедуры за выраженное мнение — еще раз, это не политика, а репрессия. В крайнем случае допустим гражданско-правовой путь — обращение в суд с иском о защите чести и достоинства.
Именно здесь проходит принципиальная граница: политические ошибки можно и нужно наказывать политически, но не юридически.
Нынешний кризис, впрочем, нельзя объяснить одной перепиской. Волков уже давно превратился в одну из самых токсичных фигур российской оппозиции, и это результат системных факторов. За годы его политического руководства ФБК постоянно пытался монополизировать опппозиционное поле, отрицает легитимность любой иной оппозиции, ведет затяжную персональную войну с Михаилом Ходорковским, поощряет бесконечные нападки своих сторонников на любых сомневающихся в правоте Волкова и других публичных лиц ФБК.
Но ФБК не предлагает никакой позитивной политической программы и упорно продолжает использовать устаревшие и даже вредные практики — включая расследования коррупции в армии России в условиях войны, что можно при желании расценивать как «вклад» в повышение эффективности российских вооружённых сил.
Часть 2. О вооруженном сопротивлении
Преувеличенное значение
Сам по себе скандал с Леонидом Волковым не сказал ничего принципиально нового о вождях российской оппозиции. Ценность его для судеб этой самой оппозиции в ином — конфликт высветил слабо освещаемый вопрос о допустимости вооруженного сопротивления.
Не секрет, что классическая линия оппозиции, унаследованная еще от советских диссидентов, — неприемлемость силового решения политических проблем, включая борьбу с узурпацией власти и подавлением гражданских прав и свобод. В мирных условиях такая позиция могла бы рассматриваться как моральное преимущество и свидетельство приверженности демократическим ценностям.
Однако в условиях полномасштабной войны и диктатуры она все чаще воспринимается значительной частью общества как слабость, нерешительность и по сути нежелание «по-настоящему» бороться с режимом.
Поэтому любые структуры, демонстрирующие готовность к вооруженным действиям против Кремля, начинают выглядеть в глазах публики как «настоящие бойцы», независимо от их реальных действий, эффективности или политической программы. Именно поэтому такие формирования, как РДК и им подобные, получают непропорционально высокий символический и медийный вес. Их радикальная идеология, включая националистические и откровенно неонацистские элементы, сознательно выносится за скобки или маскируется — как самими участниками, так и частью сочувствующей аудитории, стремящейся видеть в них не носителей опасных взглядов, а инструмент «реального сопротивления».
Эти сравнительно малочисленные группировки оказываются в выигрыше именно в пиарном измерении. Они начинают претендовать на роль авангарда борьбы, использовать военную активность как аргумент для политической легитимации и пытаться конвертировать ее в политическое продвижение — как внутри эмигрантской среды, так и в публичном международном пространстве. Происходит подмена политического содержания формой насилия, где сам факт вооружённого действия воспринимается как достаточное доказательство правоты, а идеологические основания отходят на второй план.
Ответ на вызов
Это вызов, на который невозможно ответить существующими в российской оппозиции формами. Нынешняя конфигурация — разрозненные инициативы, моральные декларации, жесткое табу на обсуждение силы как политического инструмента — структурно не приспособлена к условиям войны и диктатуры. В такой рамке «мирная» ютуб-оппозиция неизбежно проигрывает в восприятии: она выглядит либо оторванной от реальности, либо принципиально неспособной к действию.
Ответ на этот вызов требует качественно иного решения — создания массового политического движения, внутри которого были бы институционально представлены различные взгляды на тактику борьбы. В том числе — сторонники силовых методов, при четком политическом контроле, прозрачной подчиненности общей стратегии и ясных идеологических границах. Принципиально важно, что сила в таком движении не должна быть ни табу, ни самоцелью, а рассматриваться как один из возможных инструментов политической борьбы, используемых во имя общей цели демократического политического проекта.
В таком сценарии возможен и следующий логически последовательный шаг — создание вооруженных формирований по модели «Сражающейся Франции» Шарля де Голля. Речь в этом случае шла бы не о самопровозглашенных отрядах и не о маргинальных военизированных инициативах, а о политически легитимированном, подотчетном и встроенном в общую стратегию сопротивления инструменте. Такая структура могла бы существовать не вместо политического движения, а как его производная и контролируемая часть.
Стоит ли отдельно говорить, что такой ресурс куда сильнее бы помог легитимизации российских противников путинского режима как в Украине, так и в других странах?
Это дало бы реальную альтернативу — как российскому обществу, так и внешним наблюдателям. Альтернативу, в которой решимость и готовность к борьбе не монополизируются радикальными и идеологически токсичными группами.
В этом случае нацисты и ультранационалисты перестали бы выглядеть «единственными, кто действует», и утратили бы тот символический капитал, который сегодня получают не благодаря широкой поддержке, а за счёт стратегического вакуума. При этом риск их реального выхода на первые политические роли остаётся, как можно предположить, ограниченным: пиар сам по себе не равен политической субъектности.
Однако сам факт, что именно они оказываются наиболее заметными носителями идеи сопротивления, уже является симптомом глубокой стратегической слабости оппозиционного поля. И этот симптом требует не морализаторской критики и не вытеснения темы силы в область табу, а институционального и политического ответа, соответствующего масштабу войны и диктатуры.
«Некем взять»?
Здесь возникает еще один сложный и даже в чем-то неприятный вопрос. С одной стороны, запрос на «реальную борьбу» безусловно существует. Он регулярно артикулируется в публичных обсуждениях, в социальных сетях, в реакции на любые силовые акции против режима. Однако в подавляющем большинстве случаев этот запрос носит отчуждённый и делегирующий характер: идите и боритесь, а я, возможно, вас морально поддержу, иногда — переведу донат, и то если вы будете достаточно зрелищны, убедительны и не потребуете от меня ничего рискованного.
Это есть не что иное как форма политического иждивенчества. Ожидание борьбы без готовности к собственному участию, ответственность без включенности, политика как потребление чужого действия. Речь идет не только о страхе репрессий — он объективен и понятен, — но и о более глубокой деформации политического сознания.
Эта деформация во многом стала прямым следствием сугубо персонализированной, верхушечной модели «политики», которая десятилетиями воспроизводится как в целом в России, так и в частности внутри оппозиционной среды. Политика в этой логике — это деятельность вождей, лидеров, штабов и узких кругов, тогда как «массы» должны выполнять вспомогательную функцию: создавать видимость поддержки, приходить на митинги по призыву, лайкать, подписываться, жертвовать деньги и символически «быть с нами». Участие не предполагает ни субъектности, ни ответственности, ни реального влияния на стратегию.
Суть такого подхода отлил в граните Илья Яшин: отсутствие легитимности (т. е. признания и одобрения со стороны граждан) следует заменить «политической волей» (видимо, самого Яшина и других вождей).
Ничего удивительного, что запрос на борьбу принимает форму ожидания героев, а не готовности к коллективному действию. Массовое политическое движение, тем более допускающее разные тактики, включая силовые, требует принципиально иной культуры — культуры участия, горизонтальной ответственности и признания того, что политика неизбежно связана с личными издержками.
Пока же значительная часть оппозиционной аудитории остается в логике зрителя и спонсора, а не участника.
Это не означает, что социальной базы не существует вовсе. Скорее, она фрагментирована, демобилизована и политически инфантильна — во многом как раз из-за той самой вождистской модели, которая формально призвана «объединять», но фактически воспроизводит пассивность. Поэтому задача заключается не только в создании новых структур, но и в болезненном, конфликтном разрыве с прежним представлением о политике как о спектакле, где одни действуют, а другие оценивают.
Без преодоления этого иждивенческого запроса любое новое движение рискует воспроизвести старую модель в более жёсткой упаковке: с «бойцами» вместо политиков и с теми же самыми массами, ожидающими, что за них снова все сделают другие.
Нельзя исключать и более жесткого вывода: возможно, все, кто действительно был готов к настоящей вооруженной борьбе, уже ею занимаются. Те же 100–200 человек в РДК за несколько лет — при всей медийной раздутости этого феномена — могут указывать не только на искажение представлений о «массовости», но и на объективный предел реального числа людей, готовых перейти от слов к систематическому риску и применению оружия.
Если это так, то проблема социальной базы становится еще более фундаментальной. Запрос на борьбу в этом случае существует преимущественно в вербальной и символической форме, тогда как готовность к участию в вооруженном сопротивлении оказывается крайне узкой и исчерпанной. Массовая аудитория может аплодировать, обсуждать, спорить о допустимости силы, но не готова ни к дисциплине, ни к длительному вовлечению, ни к последствиям. Это означает, что иллюзия «скрытого резерва», который якобы можно быстро мобилизовать при появлении правильного лидера или структуры, может быть именно иллюзией.
Вспоминается известная приписываемая Александру Первому фраза, которую он якобы произнес в ответ на вопрос, почему не начинает предлагаемые ему либеральные реформы: «Некем взять». С идеями, мол, все хорошо — нет кадров для их реализации.
Тем важнее различать два уровня задачи.
Первый — политический: создание движения, которое вернет субъектность, ответственность и участие тем, кто сегодня остается в позиции зрителя.
Второй — трезво-аналитический: признание, что пространство для вооруженного сопротивления может быть объективно ограничено, и что его нельзя искусственно раздувать за счет романтизации насилия или легитимации радикалов. В противном случае оппозиция рискует подменить отсутствие социальной базы агрессивной риторикой — и тем самым лишь усилить те самые маргинальные группы, которые выигрывают не благодаря поддержке, а благодаря пустоте вокруг них.
В этом смысле разговор о вооруженном, силовом противостоянии — не только разговор о тактике, но и тест на реальное состояние общества, степень его деморализации и пределы политической мобилизации в условиях затяжной войны и диктатуры.
