Уже сам факт принятия отдельной резолюции и доведения этого проекта до институционального оформления следует отметить как положительный результат усилий тех, кто настаивал на необходимости присутствия российского антивоенного и антипутинского голоса в ПАСЕ. В этом смысле нужно признать: им удалось добиться того, что тема «другой России» перестала быть исключительно абстрактной и получила пусть ограниченное, но формализованное пространство для обсуждения в Ассамблее.
Это, вне всяких сомнений, крупное достижение.
Однако этот позитивный элемент, на котором сейчас сосредоточено всеобщее внимание (и даже сдержанное ликование, переходящее местами в скромный восторг), при более пристальном взгляде таит ряд подводных камней, порожденных самой структурой платформы.
Что такое платформа
Резолюция ПАСЕ № 2621, принятая 1 октября 2025 года, учредила «Платформу для диалога с российскими демократическими силами в изгнании». Уже из заголовка следует, что речь идет о разговорах. У участников нет ни права голоса, ни права выдвижения инициатив. Все, что им дозволено, — обмен мнениями с парламентариями.
В резолюции также подчеркивается, что состав платформы определяется сверху: участники отбираются по критериям «моральной репутации» и соответствия ценностям Совета Европы, а их утверждение осуществляется Бюро ПАСЕ по рекомендации президента ассамблеи.
Важно отметить, что «диалог» планируется вести с представителями российских демократических сил — не отдельными экспертами в личном качестве, не полностью самостоятельными фигурами в статусе persona suigeneris, а представителями — то есть людьми, уполномоченными представлять позицию и интересы определенных групп. Появившаяся в последнее время аргументация, что алатформа — это, дескать, никакое не представительство, а просто экспертная площадка, неубедительна. Вот что один из авторов идеи Дмитрий Гудков говорил в 2025 году:
Было принято решение создать… платформу: представительство российских демократических сил. Это официальная структура в рамках Парламентской ассамблеи Совета Европы.
Таким образом, на основании самой резолюции № 2621 можно однозначно утверждать: платформа имеет дискуссионный, символический и коммуникационный статус, не наделена никакими юридическими или политическими полномочиями и как таковая не является, строго говоря, формой представительства, несмотря на публичное восприятие её участников как «делегации».
Что, как и зачем?
Если рассматривать участие представителей российской оппозиции в платформе не декларативно, а в логике рационального политического поведения, возникает вопрос: какие цели и задачи в принципе могут ставить перед собой участники формата — без мандата, без полномочий, без субъектности?
Как, собственно говоря, все это будет функционировать? До сих пор не понятно, каким образом будет выстраиваться взаимодействие участников между собой и их коммуникация с ПАСЕ, существует ли внутренняя процедура согласования позиций, коллективных заявлений или приоритетов, а также кто и на каком основании будет определять, какие именно «интересы россиян» подлежат продвижению. В отсутствие формализованных правил высока вероятность, что каждый участник будет использовать площадку в индивидуальном режиме, продвигая собственные темы, оценки и интерпретации, которые могут не только не совпадать, но и прямо противоречить позициям других участников.
Сюда добавляется ещё один принципиальный фактор — внешнее влияние на содержательную повестку, прежде всего со стороны Украины. Речь идет не только о косвенном или прямом участии Киева в отборе персоналий, что уже само по себе ставит вопросы к самостоятельности фигур, но и о влиянии на то, какие именно идеи и позиции считаются допустимыми и поощряемыми для обсуждения на платформе. В условиях войны это влияние понятно политически, но с точки зрения «представительства россиян» оно создает дополнительный структурный конфликт.
Фактически платформа рискует стать пространством продвижения не столько интересов или взглядов самих российских антивоенных граждан, сколько тех концепций, что выглядят наиболее приемлемыми в европейских институтах. В этот набор легко вписываются радикальные и упрощенные идеи — от механического «распада России» до примитивных версий деколонизационной риторики, часто заимствованной у западных активистов, слабо понимающих российский социальный и исторический контекст. Эти конструкции могут быть политически удобны и эмоционально понятны за пределами России, но они вряд ли способны получить поддержку большинства россиян, включая тех, кто выступает против войны и путинского режима.
Здесь возникает прямое противоречие между заявленной функцией платформы и реальной ее деятельностью. Если участники вынуждены будут продвигать повестку, сформированную с учетом внешних интересов — украинских или общеевропейских, — то они все дальше отходят от роли выразителей по крайней мере части российского общества. В этом случае «лоббирование» превращается не в защиту интересов россиян, а в трансляцию внешне одобренных тезисов, которые могут быть популярны в ПАСЕ, но не имеют социальной базы внутри России. Это может усилить разрыв между платформой и теми, от чьего имени она формально выступает.
Отсюда логично следует смещение реальных задач с коллективного уровня на индивидуальный. При отсутствии мандата платформа объективно превращается в совокупность персональных траекторий. Для участников она становится инструментом укрепления собственного политического и символического капитала: расширения доступа к европейским институтам, повышения узнаваемости, закрепления статуса «признанного представителя» и накопления репутационного ресурса.
В таком дизайне объективно отражается застарелая системная проблема российской оппозиции, а именно ее хроническая неспособность и нежелание быть самостоятельным политическим субъектом. На протяжении десятилетий она стремилась не стать властью, а прислониться к ней: сначала к кремлевской, в надежде на допуск и интеграцию, теперь — к европейской, в надежде на признание и участие.
Вместо того чтобы создавать собственный центр легитимности, собственную коллективную позицию и говорить с внешними акторами с позиции своих интересов, иначе говоря, вместо формирования своей политической реальности оппозиция снова выбирает роль в диапазоне «разрешенного» другими.
«Ответственность за Европу»
Устройство платформы изначально ставит ее российских участников в одностороннюю зависимость от ПАСЕ. Ведь сама ПАСЕ и другие европейские институты в целом ничем не рискуют. Если делегация окажется неэффективной и не даст никакого полезного выхлопа, издержек у европейцев не возникнет. Для самих же «делегатов» ситуация противоположная — любое решение ПАСЕ, Совета Европы или даже формально не связанного с этими организациями Евросоюза, которое будет восприниматься как проигрышное, нерешительное или морально сомнительное в контексте продолжающейся агрессии России против Украины, начнет проецироваться на них. Не потому, что они его приняли, а потому, что они находятся внутри этого политического контура.
До включения в институциональный контур ПАСЕ эти люди могли позволить себе позицию внешних критиков. Они могли комментировать, осуждать, дистанцироваться, говорить: «Это европейцы приняли такое-то решение, мы же никак не могли повлиять». Это работало именно потому, что формальной связи не существовало. Теперь же такая связь создана, и вместе с ней меняется статус. Участники делегации становятся частью символической архитектуры европейской политики в отношении России и Украины — но без реальных рычагов влияния, в крайне асимметричной и декоративной роли, при которой появляется ответственность в глазах «представляемых россиян», а полномочий нет.
Особенно токсичным этот эффект может стать на фоне общего кризиса европейской стратегии. Если политика стран Европы в отношении России будет продолжаться в том же духе — «шаг вперед, два шага назад», символическая нагрузка этой политики, провалы и поражения, неизбежно лягут и на тех, кого представили как «голос антивоенной России». Даже самые правильные декларации и пламенные речи российских трибунов не изменят главного: в глазах общества они оказываются не внешними оппонентами, а частью системы, которая допустила эти решения.
Уроки демократии от настоящих демократов
Формируя «делегацию российских демократических сил» недемократическим способом, без процедуры выборов, консультаций или хотя бы публичной попытки репрезентации, ПАСЕ посылает россиянам довольно четкий сигнал: вы не являетесь субъектом политики, все будет решаться за вас и без вас. Не вы выбираете представителей — их выбирают «ответственные» внешние акторы. Не вы формулируете политические предложения и повестку в своих интересах — ее формулируют за вас, исходя из своего — не вашего — представления о допустимом и удобном.
По сути, это воспроизводит колониальную логику, пусть и в либеральной упаковке. Россиянам предлагается принять, что существует некая группа «правильных людей», отобранных сверху, которые и будут говорить от их имени. А принцип народного выбора, конкуренции позиций и легитимности через процедуру оказывается вторичным или вовсе несущественным. Сигнал весьма прост: вы еще не доросли до демократии, поэтому мы подменим ее управляемой имитацией.
Это бьет не только по конкретным участникам делегации, но и по самой идее демократии как универсального принципа. Демократия — не набор «правильных ценностей» и не список «правильных людей», а процедура, риск и признание субъектности общества, даже если оно делает неудобный или несовершенный выбор. Когда европейские институты фактически говорят: «мы лучше знаем, кто должен вас представлять», они подрывают собственный нормативный и ценностный фундамент.
Более того, в российском контексте это усиливает именно пропагандистские, антизападные нарративы. Кремлевская пропаганда десятилетиями утверждает, что Запад лицемерен, что разговоры о демократии — лишь прикрытие для внешнего управления, что «белые люди» всегда решат за других. Действия ПАСЕ, даже и с благими намерениями, объективно встраиваются в эту картину мира. Они дают пропаганде не абстрактные аргументы, а конкретный кейс: вот, смотрите, Западу плевать на ваше мнение, он просто вас использует и все решает за вас ради собственных интересов.
Но и за пределами пропаганды эффект может стать негативным. Для критически мыслящих россиян это создает деморализующее ощущение политической опеки. Им фактически говорят: ваша роль — быть объектом управления, но не источником политической воли. В долгосрочной перспективе это снижает доверие не только к конкретным фигурам оппозиции, но и к самой европейской модели, которая оказывается избирательно демократичной.
Работать с тем, что есть
Нам возразят: поскольку «российские демократические силы» не смогли провести нужные процедуры и избрать своих представителей (то есть не очень-то проявили свою демократичность), ПАСЕ пришлось иметь дело с тем, что есть.
Да, можно согласиться с исходной посылкой: российские антивоенные и демократические силы за пределами страны действительно не смогли выработать общепризнанную процедуру легитимации. Это реальная проблема, и отрицать ее бессмысленно. Однако именно здесь и начинается зона ответственности ПАСЕ как института, претендующего на нормативную роль в вопросах демократии.
Если для ПАСЕ эта платформа действительно имеет принципиальное значение — раз принималась отдельная резолюция — то логичным и единственно последовательным шагом было бы настаивать на минимально возможной процедуре легитимации. Не обязательно идеальной, не обязательно всеобщей, но процедурной. Выборы в эмиграции, многоступенчатые консультации, открытая регистрация сторонников — инструментарий здесь огромен. Европейские институты обладают колоссальным опытом работы с переходными, кризисными и неполными формами представительства.
Тем не менее ПАСЕ ничего этого не сделала. Она приняла на веру утверждение, что никакие процедуры невозможны, и на этом основании перешла к назначенческой модели. Более того, она даже не поставила формального условия: платформа создается как временная, до момента выработки легитимного механизма представительства. Вместо признания проблемы было нормализовано отсутствие процедуры.
Почему? Если ПАСЕ — это институт, который системно и последовательно отстаивает демократические принципы, то отказ от процедуры должен был быть для него красной линией, а не технической деталью. Демократия по определению начинается не с «правильных людей», а с процедуры, даже если она несовершенна. Когда же институт, построенный вокруг идеи демократии, соглашается на модель «ну раз вы не смогли, мы выберем за вас», он фактически отказывается от собственной нормативной роли.
Это позволяет сделать неприятный, но логичный вывод. Либо ПАСЕ не воспринимает эту платформу всерьез как политический инструмент, а рассматривает ее как символический жест — тогда объяснимо, почему вопрос легитимности был проигнорирован. Либо же приоритетом стали не принципы, а удобство: проще договориться с узким кругом уже известных и лояльных фигур, чем запускать сложный, конфликтный и потенциально непредсказуемый процесс.
Уже давно стало очевидно, что европейские политики и чиновники последовательно отдают предпочтение тем фигурам и группам, которые позволяют без издержек заявить о «правильной» моральной позиции, продемонстрировать приверженность ценностям и получить понятный пиарный эффект — фотографии, заявления, совместные мероприятия, премии, символические жесты. Такие контрагенты не требуют сложных процедур, не ставят неудобных вопросов о стратегии, не требуют риска и не навязывают обязательств. Они вписываются в уже существующую повестку и не пытаются её менять.
В этом контексте вполне закономерно возникает подозрение, что вся история с платформой — не попытка заложить основы будущего представительства российских антивоенных граждан, а пиарно-коммуникационный проект, выгодный обеим сторонам. Для части европейских чиновников — возможность продемонстрировать активность, моральную позицию и «работу с хорошими русскими». Для отдельных представителей оппозиции — доступ к институциональной сцене, символический статус и персональное усиление. Процедура в такой логике становится не ценностью, а помехой.
Итак, мы все, россияне, имеем скорее механизм имитации диалога и представительства, чем способную на реальное изменение ситуации конструкцию.
Есть ли другие решения?
Они есть. Но не всем нравятся. Тут можно процитировать легендарного европейского политика Жан-Клода Юнкера: «Мы все знаем что делать, мы не знаем, как выиграть выборы после того как мы это сделаем».
Решение — в обретении собственной политической субъектности путем создания политического движения на новых (для российской оппозиции, конечно, так-то это хорошо известные старые) принципах партийного строительства.
Создание самостоятельной политической силы, опирающейся на максимально возможную массовую поддержку, пусть даже на первом этапе ограниченную эмиграцией, принципиально отличается от всех предыдущих форматов «российской оппозиции». Речь идет не о клубе спикеров, не о сети НКО и не о группе «допущенных к микрофону», а о структуре, которая претендует на то, чтобы говорить от имени конкретных людей, выразивших поддержку через процедуру выборов. Даже если эта поддержка будет ограниченной и несовершенной, она все равно качественно превосходит назначение сверху, потому что вводит то, чего сейчас нет вообще, — мандат.
Такой формат автоматически меняет разговор с внешними акторами. Появляется возможность сказать: мы представляем не «мнение», не «сообщество», не «ценности», не «подписчиков», а определённую группу граждан России, которые сделали выбор и делегировали полномочия. Это не гарантирует влияния (в политике вообще с гарантиями сложно), особенно сразу. Но это дает субъектность — основу самостоятельности.
Противодействие со стороны нынешних «лидеров оппозиции» в этом случае почти неизбежно. Для них появление выборной структуры означает утрату монополии на представительство без ответственности. Их статус держится не на мандате, а на узнаваемости, связях и признании со стороны внешних институтов. Любая процедура, в которой можно проиграть, для них экзистенциально опасна. Поэтому сопротивление будет подаваться под привычными аргументами: «не время», «раскол», «игра на руку Кремлю», «опасные иллюзии», «невозможно провести выборы», «это нерешаемая задача» и т. д. и т. п. (Создать защищенную систему голосования вполне реально, например, с подобными идеями в свое время выступал нынешний член платформы Марк Фейгин, хотя почему-то не стал предлагать свою идею для проведения выборов представителей россиян в ПАСЕ). Тут, как говорится, кто хочет, ищет средства, а кто не хочет — причины. По сути это будет защита статуса, оборона своей «поляны».
Отдельный и крайне чувствительный элемент — позиция Украины. Если верить словам руководства ПАСЕ, что Киев обладает едва ли не определяющим влиянием на отбор «российских» делегатов, мы сталкиваемся с ещё более жесткой коллизией. Фактически признается, что за россиян решает другое государство, исходя из своих национальных интересов. С точки зрения воюющей Украины, такая логика понятна и рациональна. С точки зрения субъектного российского политического движения, она вряд ли приемлема.
Здесь важно четко развести мораль и политику. Украина имеет полное право действовать в своих интересах и минимизировать риски. Но когда ее позиция становится фильтром для формирования «российского представительства» в европейских институтах, это окончательно превращает демократию в управляемую конструкцию. Россиянам в таком случае отводится роль объекта — не только европейской, но и украинской политики. И это вновь воспроизводит тот самый урок: вы не субъект, вы материал.
Задача — быть не пушечным мясом с претензиями, как, например, те же воюющие в рядах украинской армии РДК, а союзником, партнером Украины и Европы — как «Свободная Франция» де Голля была не подразделением британских или американских вооруженных сил, а самостоятельным политическим и военным субъектом, действовавшим в тесной связи с союзниками.
Разумеется, это непростой путь. Но в политике и в жизни ничего просто так не получится. Победить в войне или свергнуть диктатора исключительно ставя лайки под видео на ютубе не выйдет.
Наличие препятствий вряд ли может быть оправданием для отказа от активной политической роли.
Альтернативы у этого пути, по сути, нет. Либо российская антивоенная политика делает первый, неизбежно конфликтный шаг к субъектности, либо она остается в формате назначенных говорящих фигур без каких-либо шансов на реальную историческую роль и влияние.
В конечном счете вопрос здесь не в том, получится ли что-то и как быстро. Вопрос в том, готовы ли россияне и те, кто хочет говорить от их имени, перестать быть объектом чужих решений и рискнуть стать политическим субъектом. Все остальное — вариации на тему «слуги в прихожей пытаются расслышать, что за них решают господа».
