За почти четыре года полномасштабной войны в Украине санкционная политика Европейского союза в отношении России неоднократно становилась объектом резкой критики со стороны экспертов, активистов и политиков. Оценивая санкции прежде всего через призму их неспособности остановить войну, критики нередко приходят к выводу об их неэффективности, а иногда и обвиняют европейские власти в лицемерии, указывая на продолжающуюся торговлю между ЕС и Россией — якобы вопреки собственным европейским ограничениям.
Чаще всего такая критика концентрируется вокруг «огромных объемов» импорта Евросоюзом российского сжиженного природного газа (СПГ). Именно этот аргумент, например, лежит в основе недавней колонки Владимира Сливяка, сопредседателя экологической группы «Экозащита!». В качестве ключевого примера автор приводит поставки с проекта «Ямал СПГ», а отдельные государства ЕС фактически обвиняются в том, что они «наживаются» на российском газе во время войны.
Где ошибка
Следует сразу подчеркнуть, что эти утверждения опираются на реальные и проверяемые данные — прежде всего на статистику Kpler — и в этом смысле достоверны. Однако проблема заключается не в самих цифрах, а в их интерпретации. Из факта продолжающихся, а иногда и растущих поставок выводится политическое обвинение, которое не выдерживает проверки ни с точки зрения санкционного права, ни с точки зрения институциональной логики функционирования ЕС.
Чтобы понять, почему подобные обвинения оказываются ошибочными, необходимо выйти за рамки эмоциональной риторики и моральных оценок и внимательно рассмотреть детали. Именно в них, как это часто бывает в санкционной политике, и скрывается дьявол.
Ключевая ошибка критиков ЕС состоит в отождествлении продолжающегося импорта российского СПГ с нарушением санкционного режима. Это неверно.
До принятия в октябре 2025 года 19-го пакета санкций импорт российского СПГ не был запрещен. Европейские ограничения последовательно вводились в отношении других элементов цепочки: новых инвестиций в российские СПГ-проекты, поставок оборудования и технологий, а также перевалки и транзита через терминалы ЕС, не подключенные к газотранспортной системе. Действующие же контракты на поставку СПГ, заключенные до 2022 года, формально оставались вне прямого запрета.
Более того, даже 19-й пакет санкций вводит запрет не немедленно, а с 1 января 2027 года. Это не лазейка и не проявление лицемерия, а осознанный политический выбор в пользу поэтапного и юридически устойчивого расширения санкционной архитектуры ЕС в отношении российских энергоносителей. Такой подход объясняется обстоятельствами, которые критики санкций, как правило, игнорируют.
После февраля 2022 года ЕС в сжатые сроки сократил импорт трубопроводного газа из России — со 157 млрд куб. м в 2021 году до 54 млрд куб. м в 2024-м и 18 млрд куб. м в 2025 году, что стало минимумом за последние полвека. И именно СПГ стал ключевым инструментом стабилизации европейского газового баланса, предотвращения энергетического дефицита и ценового шока. Импорт СПГ (не только из России, разумеется) в ЕС вырос с 56 млн тонн в 2021 году до 81 млн тонн в 2024-м и 105 млн тонн (это примерно 145 млрд куб. м в пересчете на трубопроводный газ) в 2025 году, а его доля в общем импорте газа увеличилась с 20% до 37%. Основной прирост обеспечили США, тогда как поставки из России (данные Rystad Energy) выросли значительно скромнее — с 14,1 млн тонн в 2021 году до 17,8 млн тонн в 2024-м, а в 2005-м они сократились до 15 млн тонн (порядка 21 млрд куб. м в пересчете).
Санкционная логика ЕС с самого начала была направлена на наиболее доходные для России сегменты энергетического экспорта — нефть, нефтепродукты и трубопроводный газ, которые в 2021 году принесли около 237 млрд долларов — против примерно 7 млрд долларов от экспорта СПГ.
Кроме того, арктические СПГ-проекты пользуются обширными налоговыми льготами — освобождением от экспортных пошлин и НДПИ, сниженной ставкой налога на прибыль, — что ограничивает их прямое значение для российского бюджета. В этом контексте СПГ объективно не был первоочередной целью европейских санкций, а закупки у «Ямал СПГ» не рассматривались как значимый источник финансирования войны.
Печальная судьба российского СПГ
Если учитывать, что санкции с самого начала задумывались не как инструмент немедленного прекращения боевых действий, а как механизм последовательного сокращения нефтегазовых доходов России — финансовой базы ведения войны, — то продолжение закупок СПГ до 1 января 2027 года выглядит не проявлением слабости или двойных стандартов, а результатом прагматического расчета и использования ограниченного окна возможностей в условиях сохраняющихся рисков перебоев поставок и ценовых скачков.
Верно, что в 2025 году около половины российского экспорта СПГ пришлось на европейские страны — прежде всего Францию, Бельгию и Испанию. Однако утверждения, что ЕС «продолжает импортировать огромные объемы газа из России без каких-либо признаков замедления», выглядят преувеличением. По данным Centre for Research on Energy and Clean Air (CREA), в 2025 году импорт российского СПГ в ЕС сократился на 2,9 млрд куб. м (–13%, примерно соотсветствует данным Rystad Energy) по сравнению с предыдущим годом, и эта отрицательная динамика усиливается. Общий импорт СПГ в ЕС, напротив, растет: за девять месяцев 2025 года — на 27%, а в сентябре — в полтора раза.
Санкционную эффективность в сфере СПГ следует оценивать не по числу танкеров, заходящих сегодня во французские порты Дюнкерк и Монтуар или бельгийский Зебрюгге, а по тем структурным ограничениям, которые формируются для российского экспорта завтра.
Россия, безусловно, будет предпринимать попытки переориентации экспорта с проекта «Ямал СПГ» ввиду неизбежной утраты европейского направления с конца 2026 года. Однако эти попытки изначально ограничены и в среднесрочной перспективе обречены на неудачу по инфраструктурным и технологическим причинам.
Логистика российских арктических СПГ-проектов исторически ориентирована через Баренцево море на терминалы Северо-Западной Европы. Переориентация поставок в Азию возможна лишь частично — через Северный морской путь и в ограниченный период навигации, с использованием специализированных газовозов ледового класса Arc7. Россия располагает явно недостаточным числом таких судов даже для обслуживания действующих мощностей, а санкции против судостроения и оборудования сорвали поставки новых газовозов с зарубежных верфей и существенно затормозили их строительство на российских предприятиях. Экспортные маршруты становятся узкими, сезонными и высокорискованными с точки зрения вторичных санкций даже несмотря на то, что партии с подсанкционным СПГ с завода «Арктик СПГ-2» сейчас активно доставляются на китайский порт Бэйхай.
Попытки обхода ограничений, включая поиск альтернативных маршрутов и формирование собственного «теневого флота» СПГ-судов, неизбежно будут сопровождаться дополнительными ценовыми уступками, ростом логистических издержек и постепенной потерей конкурентоспособности российского СПГ. А структурные особенности рынка — его преимущественно контрактная, а не спотовая природа и высокая прослеживаемость сделок — существенно ограничивают пространство для таких схем. В отличие от нефтяного рынка, где «теневые» механизмы способны маскировать до половины поставок, обход санкций в сфере СПГ будет фрагментарным и не сможет изменить общую картину. Власти уже признали, что запланированный выход на годовой выпуск 100 млн тонн СПГ к 2030 году невозможен, и этот показатель отложен на несколько лет. Со вступлением запрета в силу потери России станут еще более ощутимыми, а санкционный эффект — устойчивым и измеримым.
В этом контексте ЕС действует строго в рамках принятых санкций — последовательно, юридически выверенно и с ориентацией на долгосрочный стратегический результат, каким бы разочаровывающим такой подход ни казался сторонникам мгновенных и символических решений.
