Не будучи оппозиционером в классическом смысле этого слова (с режимом я никогда не боролся, на митингах не выступал, полицией не задерживался, желчью в отношении власти не исходил — а что до статей и речей, то вряд ли их стоит воспринимать как нечто, что может изменить российские реалии), я не только не обижаюсь на автора, но солидарен с ним в большинстве отмеченных им частных моментов.
Проблема, однако, в том, что, констатируя «интеллектуальную импотенцию российской оппозиции» и правильно указывая на массу неприглядных сиюминутных обстоятельств, которые и у меня вызывают жалость и досаду, уважаемый автор допускает два фундаментальных перегиба.
Перегиб первый
Он как никогда отчетливо виден именно сейчас — из-за событий, потрясающих наш привычный мир. На протяжении последних пятнадцати лет мы могли наблюдать за впечатляющими проявлениями протеста: в Венесуэле противники Николаса Мадуро дважды — в 2013-м и 2024 годах — выигрывали общенациональные выборы, но результаты фальсифицировались, и власть диктатора сохранялась. В Беларуси то же самое произошло в 2020 году: тысячи людей были схвачены и брошены в тюрьмы, а Александр Лукашенко остался на своём месте.
В Иране как минимум трижды — в 2009-м, 2017-м и 2026 году — проходили многомиллионные выступления протеста, жестоко подавленные властями: в последнем случае по почти официальным данным было убито и казнено 30 тысяч (а по более реальным рассказам с мест — не менее 90 тысяч) человек. За пределами каждой из этих стран сейчас живут миллионы людей: венесуэльская эмиграция достигает 7,9 млн, белорусская — миллиона, иранская — 4 миллионов человек. В этой среде действуют массовые оппозиционные структуры, активисты ненавидят диктаторов, от которых им пришлось бежать.
И что?
В Венесуэле США похитили Николаса Мадуро и вынудили преемницу освободить политических заключенных. В Иране Израиль и США «обнулили» древнего аятоллу и под сто высших функционеров режима, ведя войну ради его смены.
И? Какую значимую роль сыграла в эти моменты зарубежная оппозиция? Какую, простите, интеллектуальную потенцию она явила? Это непростой вопрос, но мне кажется, что Дональд Трамп своими не всегда расчетливыми, но давно назревшими действиями показывает: если авторитарные кровавые режимы могут быть свергнуты, то лишь мощью великих держав — и в случае, если во главе одной из них оказывается такой странный политик, как он сам. Но даже если такая попытка случается, внутренняя поддержка приходящих извне перемен вовсе не гарантирована. Поэтому не стоит навешивать ярлыки на россиян — большинство оппозиционеров-эмигрантов не только из России, но и из любой другой страны не могут оправдать надежд, которые с ними так часто ошибочно связываются. Я ещё в 2015 году подробно оценил, почему российские эмигранты — сколь бы прекрасны и честны они ни были — не сломают путинский режим, и с тех пор чувствую себя умиротворенно, не раздавая никаких обидных прозвищ, а лишь наблюдая события, которые вряд ли могут быть иными.
Перегиб второй
Он касается полной невнятности в изложении серьезных претензий к оппозиционным силам. Автор пишет, что «российская оппозиция в значительной своей части сформирована приспособленцами, не способными либо не желающими использовать ошибки путинского режима, чтобы его смести (курсив мой. — В. И.)». Я хотел бы просить Виктора Постнова перечислить те ошибки режима, которые открывали возможности его «сноса»: на мой некомпетентный взгляд, режим как раз практически не совершил ни одной, на которой мог бы «поскользнуться».
Характерно, что и автор имплицитно признает то же самое, чуть ли не в следующем абзаце критикуя «пренебрежительную характеристику оппозиционерами интеллектуальных способностей коллективного Путина». Тут, как говорится, надо или трусы надеть, или крестик снять: выбрать, что автору милее, — утверждать, будто режим ошибается на каждом повороте, но только импотенты не могут этим воспользоваться; или что коллективного Путина нельзя недооценивать, но тогда…
Мысль тут останавливается.
Ещё интереснее читать, что так как «окостенение режима произойдет в самом ближайшем будущем, оппозиция (если это действительно оппозиция) должна резко активизироваться, усилить работу с элитами и с широкими массами населения» — тут хочется спросить: а можно подробнее? Как именно это сделать?
В свое время большевики вели в имперской России большую подпольную работу, и она давала результаты. Предлагается повторить? Это свежо, но нужны детали и понимание задач: программа-минимум и программа-максимум. Еще интереснее про элиты: какую работу с ними можно вести? Уверен, что часть элит была бы рада избавиться от Путина и его своры силовиков — но что им могут пообещать оппозиционеры? Амнистию? Но они все больше говорят о люстрациях. Убежище на Западе в случае неудачи переворота? Но в большинстве своем они сами скрываются за границей на птичьих правах.
К чему стоит апеллировать в «работе с элитами»? Мне кажется, что бросаться обвинениями можно при наличии альтернативной программы — а еще лучше, если есть четкое понимание, кто должен ее выполнять, чтобы получился толковый результат, и какие «печеньки» могут быть обещаны сторонникам. «Мир — народам, земля — крестьянам! Мы здесь власть! Россия без коррупции!» — все эти креативные придумки уже никому, извините, не интересны. Особенно если народ знает, какой мир приносят сторонники поражения собственного правительства в империалистской войне, какая власть появляется на самых демократических выборах и у каких коррупционеров берут деньги борцы с коррупцией.
Я не хочу придираться к автору, но мне все же кажется, что если уж вести серьёзный разговор о смене путинского режима, то нужна не «оппозиция» (я не помню, честно говоря, чтобы Ленин и Троцкий называли себя оппозиционерами, хотя могу ошибаться — историю КПСС проходил 40 лет назад, здесь правильнее узнать мнение Екатерины Шульман и Максима Курникова), а группа революционеров — и это совершенно иная постановка задачи.
Она предполагает, что в этой борьбе все дозволено, а если такое будет сказано, то небольшой рихтовкой ног и рук ржавым молотком дело может не ограничиться. Она означает, что эта группа должна стремиться к мобилизации западных властей на силовую борьбу с путинским режимом — а они (по крайней мере те, с которыми российские оппозиционеры считают не зазорным общаться)… ну, в общем, тут Виктор Постнов легче подберет подобающие термины.
Она исходит из того, что в самой России нет никого «нерукопожатного»: если условный Олег Дерипаска решит поучаствовать в тайной борьбе с путинизмом, он наш друг; если бедный Владислав Сурков когда-то действительно вынужден будет бежать из страны и в какой-то ипостаси может оказаться полезен, его прегрешения должны быть забыты.
Она, наконец, может предполагать даже сотрудничество (ой и ах!) с теми, кто мечтает не о прекрасной России будущего, а о том, чтобы империя навсегда распалась и исчезла — такой сценарий также нельзя исключать. В общем, оппозиция, конечно, может щеголять в белых пóльтах, но революционерам больше к лицу грязные шинели. Подытоживая, скажу: обвинять оппозицию в говорильне — это приблизительно то же самое, что ругать пылесос за то, что он хорошо сосет пыль. Пылесос — не пулемет; оппозиция — не революционеры. Тут у меня, собственно, все.
Российская оппозиция — своего рода оксюморон
Ей некому оппонировать: Путин для нее — не оппонент, а враг, что предполагает иную систему координат. Поэтому мы можем сожалеть о склоках между эмигрантами, печалиться о падении их узнаваемости в России, злиться на их лидеров за то, что они не оправдали наших ожиданий — на все это у нас есть масса оснований, но ничего из этого не имеет никакого смысла.
Автор, кстати, совершенно прав, говоря о значении такого достижения российской эмиграции, как создание свободной прессы: но значение ее не в том, что она может ко-го-то мобилизовать, а в том, что оставит истории огромный пласт систематизированной информации о эволюции и режима, и эмиграции, который почти незаметен по истории столетней давности.
Что же касается «университетов» и других институтов просвещения в изгнании, я не уверен в важности этой задачи: она, по-моему, лишь оттягивает признание очевидной истины: цель рядовых россиян-эмигрантов состоит прежде всего в том, чтобы перестать быть россиянами и сделаться (или хотя бы сделать своих детей) полноправными гражданами тех стран, куда их завела судьба. Гражданами, интересующимися российским прошлым, но живущими в настоящем иных стран и обществ. С другими вузами, стандартами, языком и традициями.
И тут я хотел бы коснуться вопроса о том, что «оппозиция» должна заниматься помощью россиянам за рубежом. Сама такая идея не вызывает никаких возражений, за исключением одного, но довольно важного — она не должна именоваться оппозицией.
Удивительно, но за все годы путинского исхода (а он начался намного раньше, чем Россия вторглась в Украину) почти не появилось крупных организаций взаимной помощи эмигрантов — и тут претензии должны предъявляться не к лидерам, а к нам самим. Хотя, опять-таки, правильнее сказать — не «должны», а «могут»: я ни к кому не предъявляю никаких претензий, и, думаю, так поступает и большинство уехавших. Укрепление (а точнее, даже формирование) солидарности в российских сообществах за границей — огромное и важное дело, и постоянные склоки между эмигрантами не могут не печалить. Я говорю о солидарности потому, что убежден: бежавшим от режима нашим соотечественникам предстоит сложная жизнь — принимающие страны ничем им не обязаны. Поясняя этот тезис, я хотел бы со всем возможным почтением отметить, что автор фактологически неправ в каждом пункте, по которому пытается возражать тезисам, изложенным в упоминаемой им моей давней статье в The Moscow Times.
Немного деклараций
Уважаемый Виктор Постнов утверждает: я, говоря о том, что россияне в Европе не имеют никаких прав, «решил просто игнорировать Хартию основных прав Европейского Союза, в статье 21 которой прямо говорится: „любая дискриминация по признаку гражданства запрещается“». Да, это так, но для игнорирования есть причина: если бы автор читал не только указанную статью, но и преамбулу, он мог бы увидеть, что весь текст документа (как следует и из его названия) относится к Европейскому Союзу — и потому статья 21 требует от властей ЕС относиться на территории ЕС к гражданам любой страны Европейского Союза с равным стандартом — но ничего не говорит о гражданах Российской Федерации, Малави, Гондураса, Бутана (нужное подчеркнуть).
Что хотел сказать автор, цитируя «Декларацию о правах человека в отношении лиц, не являющихся гражданами страны, в которой они проживают», а именно пункт, что люди обладают «правом на перевод доходов, сбережений или других личных денежных средств за границу с учетом внутренних валютных правил», мне непонятно: этот пункт касается т. н. remittances, то есть дает право иностранцам (гастарбайтерам), заработавшим деньги в стране временного пребывания, пересылать их «за границу» этой страны, а именно к себе домой. Если я не ошибаюсь, проблемой для уважаемых российских эмигрантов стала пересылка и вывод денег как раз из России в их новые места обитания — а вот о препятствиях, чинимых переводу средств в Россию, я как о значимой проблеме не слышал.
За какие уши была притянута в текст «Декларация Организации Объединенных Наций о ликвидации всех форм расовой дискриминации», мне тоже не очень понятно, так как она требует именно отсутствия дискриминации по признакам «расы, пола, языка и религии» — но никак не гражданства. Принятая в ноябре 1963 г., она была нацелена на искоренение предвзятого отношения ряда правительств к своим гражданам, представлявшим расовые или религиозные меньшинства — но не к эмигрантам, находящимся в стране на основании виз или видов на жительство. Декларация прямо запрещает«дискриминацию по признаку расы, цвета кожи или этнического происхождения при осуществлении любым лицом в его стране (курсив мой. — В. И.) политических прав и прав гражданства, в частности прав участвовать в выборах».
Какая страна для обладателей паспортов с двухголовым мутантом является «их», думаю, напоминать не стоит.
Наконец, даже статья 2 Всеобщей декларации прав человека, в незнании которой меня уличает автор, говорит не о том, что гражданин одной страны имеет в других равные права с её гражданами, а о том, что «не должно проводиться никакого различия на базе политического, правового или международного статуса страны или территории, к которой человек принадлежит, независимо от того, является ли эта территория независимой, подопечной, несамоуправляющейся или как-либо иначе ограниченной в своем суверенитете (курсив мой. — В. И.)». Написанные в 1948 году, эти слова подчеркивали, что права человека в колониях не отличаются от его прав в суверенных государствах — но вовсе не предполагает, что люди имеют в чужом государстве гражданские и экономические права такие же, как в своем. Даже так понравившаяся автору Декларация об иностранцах предельно ясно говорит: «Ничто в настоящей Декларации не должно толковаться как узаконивающее незаконное проникновение иностранца в государство и его присутствие в государстве; ни одно положение не должно также толковаться как ограничивающее право любого государства принимать законы и правила, касающиеся въезда иностранцев и условий их пребывания, или устанавливать различия между его гражданами и иностранцами».
Ну и так далее.
У россиян — оппозиционеров и не интересующихся политикой, уехавших и оставшихся, — были все или почти все права, которыми обладают граждане процветающих демократических стран. Эти права в большинстве своем дарованы им волей одного человека — Михаила Горбачева, единственного из российских правителей решением народа (ов) выброшенного из Кремля. На протяжении всего постсоветского периода эти права медленно, но неуклонно ограничивались и отбирались. Ельцин, Путин и Медведев внесли в этот процесс неравный по масштабу, но совершенно идентичный по смыслу вклад. И если права в России нам не потребовались, за ее пределами я бы советовал думать скорее об обязанностях.
Это сейчас более своевременно и даже более эффективно.
