Сам факт принятия такого заявления опровергает утверждения ряда наблюдателей, что Платформа, дескать, это всего лишь консультативно-экспертная площадка. Эксперты-де не принимают политических документов — они анализируют положение дел и формулируют конкретные предложения.
Здесь же мы видим скорее политическую декларацию.
Ожидаемо в политически заряженном сегменте российского общества поднялся шум. Мнения разделились — кто-то полностью одобряет, кто-то категорически не приемлет, хотя что именно не приемлет, как правило, сформулировать не может. Картина, в общем, привычная.
Что же можно сказать об этом тексте, если просто прочитать его с карандашом в руке, не вкладывая в него собственные эмоции и ожидания?
Анализ: нынешняя ситуация
Уже сам заголовок задаёт направление размышлений, подчеркивая важность защиты Украины, против которой развязана вооруженная агрессия.
В тексте утверждается, что поддержка безопасности и обороноспособности Украины, включая военную помощь, является неотъемлемой частью сопротивления российской агрессии. Мысль в целом очевидна: Украина сопротивляется агрессии, и ей необходимо помогать. Но что авторы подразумевают под «обороноспособностью» и тем более под «безопасностью»?
Ладно, обороноспособность Украины — понятие относительно ясное: речь идет о способности государства вести оборонительные военные действия. Правда, а что насчет наступательных действий? Подпадают ли они под «обороноспособность»?
Но что означает «поддержка безопасности Украины»? Безопасность — это состояние отсутствия угроз. В условиях продолжающейся войны ни один участок территории Украины не находится в полной безопасности. Следовательно, сама формулировка выглядит декларативной. Можно предположить, что речь идет о помощи Украине в отстаивании своей независимости и прекращении военных действий. Но каким путем? Хотя бы примерно? Подразумевается ли более амбициозная задача освобождения территорий и победы над агрессором? Из текста этого прямо не следует.
Далее в заявлении говорится, что безопасность Европы невозможна без немедленных эффективных мер по обеспечению безопасности Украины и без долгосрочных усилий по предотвращению новой агрессии. Формулировка звучит убедительно, но вновь не раскрывает содержания этих мер. Какие именно «эффективные меры» подразумеваются? В чем они должны заключаться и как выглядеть? Хотя бы в общих чертах?
Создается впечатление, что конкретику должен придумать за авторов кто-то другой.
В заявлении также утверждается, что Россия является фашистским государством и представляет системную угрозу европейскому правопорядку. На сегодня использование термина «фашизм» применительно к российской действительности остается дискуссионным. В современном российском режиме на самом деле присутствуют элементы, характерные для фашистских систем: культ силы, апелляция к мифологизированному прошлому, стремление к упрощенной социальной модели с доминированием вождистского принципа. Но идеологическая эклектика российского режима делает категорическое определение его как фашистского предметом научных и политических споров.
Тезис о системной угрозе европейскому правопорядку со стороны правящего Россией режима представляется эмпирически обоснованным.
Авторы заявления называют международную поддержку Украины фундаментом устойчивого мира в Европе. Вновь остаётся неясным, какая именно поддержка имеется в виду? Та, что оказывается сейчас? А достаточна ли она для достижения целей, которые озвучивают авторы? Или она должна как-то измениться? И как долго должна осуществляться такая поддержка и какими критериями будет определяться её завершение? Должна ли она продолжаться до победы Украины или носить долгосрочный характер независимо от итогов войны — документ ответа не даёт.
Отдельно заявляется поддержка инициатив государств, международных организаций и отдельных лиц, направленных на противодействие российской агрессии. Можно сделать вывод, что поддерживаются любые инициативы — независимо от их содержания, лишь бы они были направлены на противодействие российской агрессии. Но как понять, направлены ли они на это на самом деле или представляют из себя профанацию вроде сетевых активностей наподобие NAFO? Политический документ должен обозначать хотя бы рамки поддерживаемых действий.
Заявление справедливо отвергает попытки уравнивания сторон конфликта России и Украины. Это важная и корректная позиция. Ее следовало бы поставить ближе к началу, поскольку именно она проводит важный водораздел и является принципиальным ценностным и моральным ориентиром (и политическим, но это не всем почему-то очевидно).
Анализ: окончание войны
В тексте также утверждается, что территориальная целостность Украины определяется её международно признанными границами 1991 года. Само по себе это верное положение, однако оно не сопровождается политическим выводом. Что должно из этой констатации следовать? Предполагается ли восстановление этих границ и тем самым соответствующий исход войны? Допустимо ли тогда замораживание конфликта по линии фронта или территориальные уступки со стороны Украины? Или речь идёт лишь о декларации принципа? Документ этого не поясняет, а далее тема территориальной целостности вообще не развивается, в том числе в свете условий прекращения войны.
В заявлении говорится, что прекращение войны должно сопровождаться возвращением депортированных детей, освобождением заложников и политических заключённых. Однако не уточняется, на каких условиях предполагается это самое прекращение войны. Между тем война не заканчивается сама по себе — её завершают конкретные политические решения, принимаемые в определённых обстоятельствах. Без описания этих условий подобные требования выглядят сугубо декларативными. Если военные действия закончатся или встанут на паузу на условиях, более благоприятных для агрессора, о каком освобождении политзаключенных в России можно будет говорить? Не будем забывать — если мы требуем чего-то от другой стороны, мы должны либо предложить им что-то ценное в обмен, либо угрожать им лишением чего-то ценного. Пока все «переговоры» по сути дела сводятся к «давайте решим, сколько именно украинских территорий и людей мы отдадим Путину», о каких требованиях к Москве может идти речь?
Далее авторы заявления поднимают тему отказа России от имперских практик, признания истории колонизации и «защиты прав коренных народов и регионов». Здесь мы наблюдаем некую новеллу — помимо «коренных народов» появляются «коренные регионы». По правилам русского языка в конструкции «права коренных народов и регионов» слово «коренные» применяется и к «народам», и к «регионам». Обвинять уважаемых участников Платформы в незнании русского языка мы, конечно, не станем и будем воспринимать их текст так, как он ими же и написан.
В связи с этим хотелось бы большей ясности, что имеется в виду. Какие регионы России коренные, а какие некоренные — пришлые? Как авторы вообще представляют себе «пришлый регион»? Если отталкиваться от «собирания земель» Москвой, то тогда Сибирь, Урал, Дальний Восток, Кавказ оказываются «пришлыми регионами», а Москва, Рязань, Владимир — самыми что ни на есть коренными.
Остаётся также неясным, рассматриваются ли эти меры как достаточное условие демократической трансформации России. О каких-либо других шагах по изменению государственного устройства нашей страны не говорится.
Документ также поддерживает создание международных механизмов привлечения России к ответственности, включая специальные трибуналы. Однако эти положения напрямую зависят от конкретного исхода войны, который в тексте никак не продекларирован в качестве необходимого ориентира.
Отдельного упоминания заслуживает положение о необходимости использования замороженных российских государственных активов для помощи и восстановления Украины. В отличие от многих других тезисов документа, здесь позиция сформулирована достаточно чётко и находится в русле уже давно ведущегося международного политико-правового обсуждения. Речь идёт фактически о признании принципа будущей компенсации ущерба, нанесённого Украине в результате российской агрессии. Такой подход представляется логичным и соответствующим базовым нормам международной ответственности государств за противоправные действия. В этом пункте заявление демонстрирует редкую для него определённость и привязку к конкретной практической перспективе.
Вывод
В целом заявление носит характер декларации воззрений без формулирования стратегического видения. Пункты повторяют распространенную в западной среде идею о противодействии российской агрессии и поддержке Украины без «излишней» конкретики — на уровне благопожеланий. Война должна как-то прекратиться (возможно, сама собой), агрессор наказан (не вполне ясно, каким образом), поддержка Украины должна сохраняться (не указано, правда, в каком виде). В общем, налицо хороший образец риторики в духе Марк Рютте: на словах мы с Украиной, а на деле уповаем на то, что кто-то все сделает за нас — сама ли Украина, добрый «папочка» или еще какой deus ex machina.
Ключевой же вопрос: каким авторы видят завершение войны и какую роль в этом процессе могут играть российские демократические силы — остается без ответа. Без него все остальные тезисы повисают в воздухе как дежурное «за все хорошее против всего плохого».
Подобная чрезмерная декларативность для политического документа является серьёзным недостатком — он может быть интерпретирован как угодно и так же отвергнут всеми заинтересованными сторонами, которые увидят в этой размытости возможность неприемлемых для себя трактовок: поднявшийся шум в соцсетях этому наглядное доказательство. Как говорится, если вас могут неправильно понять, вас обязательно неправильно поймут.
Главной проблемой документа представляется отсутствие политической субъектности — и самого документа, и его авторов. По сути, в нем нет ничего для россиян — как в целом российского общества, так и наиболее последовательной антивоенной и антипутинской его части. Совершенно непонятно, какой Россию видят авторы и как они представляют послевоенное устройство России и ее отношений с Украиной и Европой.
Здесь скорее попытка максимально соответствовать нынешнему европейскому политическому курсу в отношении войны России против Украины — курсу, который сам нередко выглядит неопределённым, чрезмерно осторожным, подверженным колебаниям и внутренним сомнениям. В таком случае речь идёт не просто о недостатке формулировок, а о более глубокой проблеме — стремлении авторов синхронизировать свою позицию с внешними политическими сигналами вместо выработки собственной.
Это еще одно проявление политической несамостоятельности и нежелания либо неспособности формулировать именно российские интересы, подменяя их интересами Украины или европейских государств, которые, при всей их важности, не тождественны интересам будущей демократической России.
Что делать?
Российская оппозиция, претендующая на международное представительство, прежде всего должна сформировать собственную политическую базу и легитимность — хотя бы (для начала) внутри эмигрантского сообщества на базе выборов в представительный орган либо иной процедурой, принятой и одобренной большинством заинтересованных сограждан (не только лишь «статусных оппозиционеров», но и тех, кого они норовят представлять). Только обладая самостоятельным представительством, опираясь на поддержку своих сограждан, в том числе финансовую — за счет в первую очередь регулярных членских взносов, такая политическая организация может выступать партнёром и союзником на международном уровне — а не пребывать в статусе просителей и приживал, счастливых от одной мысли, что большие дяди и тети привели их в комнату и дали посидеть в креслах.
Политическая структура уже сейчас могла бы сосредоточиться на практической системной работе на высоком уровне: разработать всеобъемлющей стратегии противодействия российской агрессии и демонтажа режима с привлечением широкого круга специалистов, экспертов и гражданских активистов; организовать внятную и обстоятельную экспертизу по России, выдать конкретные предложения по совершенствованию санкционной политики и другим мерам давления на Москву, а также полноценное лоббирование этих инициатив и иных заслуживающих внимания шагов; установить контакты с мировыми и локальными СМИ и устраивать информационные кампании с целью влияния на принятие нужных политических решений в странах Европы и Америки; собирать и анализировать информацию о процессах внутри страны, выстраивая многочисленные и разнообразные контакты на разных уровнях общества, в том числе внутри эшелонов власти; содействовать координации сопротивления как внутри России, так и за ее пределами, включая, например, цифровое сопротивление и развитие различных форм противодействия государственному контролю над информацией и попыткам изоляции населения; создать зонтичную структуру, чтобы координировать по всему миру деятельность локальных правозащитных организаций и гражданских активистов для повышения оперативности и эффективности их усилий; оказывать юридическую, материальную и иную поддержку россиянам, оказавшимся в сложных обстоятельствах вне России; и, самое главное, формировать альтернативную политическую повестку и накапливать политический и ресурсный капитал как основу будущего альтернативного проекта России.
Все это, разумеется, отнюдь не просто перечисление, но предмет отдельного серьёзного и обстоятельного разговора.
Платформа – институциональное образование, значит, можно было бы сформулировать политическую позицию, включая отношения с Украиной, но исходить не только из моральных соображений или принципа защиты жертвы агрессии, но в первую очередь — из национальных и стратегических интересов, признавая совпадение национальных интересов россиян с интересами Украины и Запада в широком смысле (хотя с адекватным пониманием Западом своего интереса все не так чтобы хорошо). Путинский режим представляет угрозу и для самой России: он разрушает ее государственные институты, развращает общество и уничтожает перспективы развития. Победа этого режима в войне фактически лишит Россию будущего. Поражение же откроет возможность обновления — даст будущее.
Интересы непутинской России и Украины сегодня совпадают в главном — обеим нужна победа над путинской агрессией и диктатурой. Нет ничего крамольного и постыдного признать эту истину и положить ее в основу политики.
Очевидно также, что после (гипотетического) ухода путинского режима интересы России и Украины не будут полностью совпадать. Это разные страны с разными проблемами. Задача будет заключаться лишь в том, чтобы решать все возникающие спорные вопросы, включая урегулирование отношений, мирным дипломатическим способом.
России необходимо сосредоточиться на внутреннем развитии без угроз соседним государствам, а Украина должна иметь возможность строить собственное будущее без угроз себе с какой-либо стороны.
Такая ситуация не является уникальной. История антигитлеровской коалиции показывает, что союзнические отношения могут строиться на временном совпадении стратегических целей. До освобождения Франции интересы движения Шарля де Голля совпадали с интересами союзников, однако после освобождения Франция вновь стала проводить самостоятельную национальную политику. Подобная логика применима и к будущим российско-украинским отношениям.
Таким образом, представители россиян должны исходить в первую очередь из интересов мирного развития России и поддерживать Украину как объективного союзника — как единственную страну, ведущую вооруженную борьбу с общим врагом. Однако это не значит, что интересы Украины, или Европы, или ПАСЕ, должны иметь для российских представителей приоритет.
Не должны.
Союзники согласовывают свои интересы и подходы, но не подчиняют их друг другу. В этом и состоит тонкое искусство альянсов.
Формулировать свои интересы и последовательно реализовывать их может лишь самостоятельная политическая сила, а не отдельные персоналии, в рандомном порядке назначенные в некий орган без полномочий представителями других государств и организаций. Не получится «делать политику», постоянно прислоняясь к кому-то сильному и рассчитывая, что он в сложном случае придет на помощь. Если «политики» не могут договориться между собой и им требуется внешняя сила, которая заставит их сесть за один стол, то возникает вопрос — а зачем нужны такие «политики»? Чего они смогут добиться без постоянного надзора «старшего брата»? Смогут ли они возражать этому «старшему», если понадобится? Смогут ли они проводить независимую и осмысленную линию? Вопрос.
Да, стратегия рыбы-прилипалы, паразитирующей на акуле и получающей и защиту от хищников, и остатки еды, может принести пользу — но, как показывает практика, только непосредственно присосавшимся товарищам. «Электорат» прилипали будет грустно искать пропитание на глубине, стараясь не попасться другим акулам.
Найти сильных союзников может лишь тот, кто сам располагает силой и может предложить что-то ценное. Отсюда главная задача на сегодня для россиян — самоорганизоваться в политическое движение, которое сможет стать основой и для представительства, и для выработки тех инструментов, которые были бы полезны нашим потенциальным союзникам и партнерам.
Иначе говоря, вместо «электоральной мышцы» надо качать мышцу политическую, мышцу политического строительства и обретения политической субъектности. Без этого рассчитывать на то, что наши голоса и мнения будут услышаны, не говоря уже «приняты во внимание», крайне наивно.
