В прошлую пятницу я, как и миллионы людей во всем мире, включил церемонию открытия зимней Олимпиады в Милане, на знаменитом футбольном стадионе Сан-Сиро. Центральная часть любой такой церемонии — выход спортсменов под флагами своих стран.
— Скажите мне, когда пойдут наши, — крикнула из другой комнаты жена.
— Наши скоро, уже буква И, — прокричала в ответ 12-летняя дочь.
— Наших вообще не будет, они же без флага, — одновременно с дочерью ответил я.
Моя дочь имела в виду Латвию. Я имел в виду Россию.
Кто же такие «наши»?
Первая российская агрессия против Украины началась сразу после зимней Олимпиады в Сочи в 2014 году. (А нынешняя, полномасштабная, — сразу после зимней Олимпиады в Пекине в 2022 году.) Тогда, 12 лет назад, россияне последний раз выступали под своим флагом — уже в 2018-м это были «олимпийские спортсмены из России», но причиной была еще не война в Украине, которая, надо сказать, уже имела место, хотя и не в таком чудовищном виде: задолго до полномасштабного вторжения Олимпийский комитет России отстранили от Игр из-за государственной допинговой системы.
Помните? Расследование, проведенное комиссией под руководством Ричарда Макларена, установило, что Россия — точнее, Министерство спорта, центр подготовки сборных и ФСБ, куда без нее, — решила любой ценой обеспечить победы российских спортсменов, а для этого нужно было скрыть применение запрещенных веществ. Сотрудники ФСБ и антидопинговой лаборатории в Сочи тайно вскрывали контейнеры с пробами спортсменов и заменяли «грязные» пробы на заранее заготовленные «чистые».
Аделии Петросян, главному претенденту на золотые медали Милана-2026 из России, в 2014-м исполнилось 7 лет. Ее коллеге по фигурному катанию Петру Гуменнику — 12. Для них «нормальные» мировые соревнования, где у России такие же права, как и у остальных стран, — воспоминания из далекого, расплывающегося в дымке прошлого, из детства. А вот бесконечные лишения медалей Сочи-2014 из-за вновь вскрывшегося допинга и возня из-за того, кого допустят, а кого нет, — буднично сопровождают всю их профессиональную карьеру.
По моему опыту на всех больших соревнованиях для болельщиков есть три типа спортсменов — наши, не наши и «почти наши». С последними все более или менее понятно — они у каждого свои. Кто-то в университете учил шведский язык, и ему приятны победы шведских лыжниц. А кто-то ездил на стажировку в Швейцарию, и потому ему особенно приятно смотреть горнолыжные виды спорта. Кто-то в детстве увлекался самураями — и потому неровно дышит к Японии и ее успехам в сноуборде. Грузия приняла десятки и сотни приятелей, которые бежали из России, — и вот уже фигурное катание расцветает новыми, почти нашими грузинскими красками. У каждого есть такие вот «почти наши» — и им желаешь успеха больше, чем остальным.
В этом Олимпиада не изменилась, а вот кто же такие «наши»?
Уже четыре года мы с Петросян и Гуменником не живем в одной стране. Я не знаю, какие у них взгляды, как они смотрят в глаза украинским спортсменам, которых неизбежно встречают в олимпийской деревне. Украинские СМИ без труда находят их связи с российской армией или с людьми, публично поддержавшими агрессию, но мы-то знаем: будучи профессиональным спортсменом в России, сложно, например, избежать спортивной системы ЦСКА или не выходить на публичные мероприятия вместе с государственными упырями.
Да, я ничего не знаю про взгляды тех же Петросян и Гуменника, и искренне надеюсь, они не людоедские. Но нет никаких гарантий, что они считают меня и таких же эмигрантов как я — «нашими».
Могу ли я считать их таковыми?
В 2026-м я смотрю Олимпиаду с комментаторами, которые говорят по-латышски. С рекламных плакатов в Риге на меня смотрят местные спортсмены, которых я уже хорошо узнаю в лицо и более или менее знаю их биографии. В их нелюдоедских взглядах я более или менее уверен, но и тут нет никаких гарантий, что они считают меня и таких же эмигрантов как я — «нашими».
Могу ли я считать их таковыми?
Видимо, такова судьба эмигранта: даже в простых вещах, типа спорта, постоянно думать, что остался без «наших».
