Парадокс в том, что мы имеем дело не с отсутствием права, а с его странной мутацией. Федеральный закон «О контроле за деятельностью лиц, находящихся под иностранным влиянием» существует, действует, применяется. Но применяется так, словно написан на иностранном языке, который каждый понимает по-своему.
Еще любопытнее то, как этот закон соотносится с концепцией кремлевского идеолога Александра Харичева «Пентабазис» — пятиэлементной модели российской цивилизации: человек — общество — семья — страна — государство.
Две эти конструкции будто живут в параллельных мирах. Но живут ли?
Анатомия пентабазиса: идеология в поисках онтологии
«Кто мы? Какие перед нами вызовы? Куда мы идем?» — такими вопросами открыл выступление Харичев на форуме «Знание», где в очередной раз представлял почтеннейшей публике свой «Пентабазис». Простые вопросы, он и сам признал. Но почему тогда ответы получились такими сложными?
«Пентабазис», по версии администрации Путина, должен заменить «навязанную Западом» триаду «человек — общество — государство». Вместо трех элементов — пять. Семья и страна встают между обществом и государством, словно буферные зоны. Логика понятна: чем больше промежуточных звеньев, тем сложнее прямое столкновение личности с властью.
Но философски «Пентабазис» решает совсем другую задачу. Он отвечает на кризис легитимности, который переживает российская власть. Когда традиционные источники согласия — идеология, экономические успехи, харизма лидера — исчерпываются, остается обратиться к чему-то «вечному». К цивилизационным основам, к тысячелетней истории, к особому пути.
Харичев ссылается на Александра Дугина, что Россия — наследница «греко-римской цивилизации», которая отделилась от Запада в момент церковного раскола. Красивая схема. Но помогает ли она понять, почему депутат Тимонов стал иностранным агентом за разговор с журналистом?
Дело Тимонова: как народный избранник становится врагом народа
История Михаила Тимонова читается как учебный случай по социологии абсурда. Депутат Мосгордумы дает два интервью изданию «Голос Америки» и движению «Голос» — обе организации к тому моменту уже признаны иностранными агентами. За это его самого включают в тот же реестр.
«По такой логике, все высшие руководители России, дающие интервью иностранным журналистам — иноагенты!»— справедливо возмущается Тимонов в жалобе в Конституционный суд. Действительно, где граница между общением с зарубежными СМИ и «иностранным влиянием»?
Но дело Тимонова интересно не только своей алогичностью. Оно вскрывает фундаментальное противоречие между статьей 3 Конституции, провозглашающей народ «носителем суверенитета и единственным источником власти», и практикой, когда чиновник может объявить избранного депутата представителем «иностранных сил».
Получается парадоксальная ситуация: бюрократия отменяет волю народа. Не в революционном порыве, не в момент политического кризиса, а в рутинном порядке, ссылаясь на закон. Тимонов точно формулирует проблему: «Это допущение закона об иноагентах позволяет подменить демократию бюрократией».
Антропологически мы наблюдаем странную инверсию. В архаических обществах сакральность власти вождя происходила от его связи с богами или предками — то есть с «внешними» по отношению к племени силами. В современных демократиях легитимность власти идет от народа — от «внутреннего» источника. А в российской системе получается наоборот: связь с «внешним» (международным сообществом, мировой культурой, глобальной экономикой) делает человека подозрительным. Чистота происходит от изоляции.
Кейс Куриллы: когда знание становится контрабандой
Если дело Тимонова — столкновение политики и права, то история Ивана Куриллы обнажает более глубокую проблему. Историк-американист из Волгограда, бывший профессор Европейского университета в Санкт-Петербурге был внесен в реестр иностранных агентов. Формальные основания: распространение материалов других иноагентов, выступления на «иностранных площадках», критика специальной военной операции.
Но реальная суть в другом. В апреле 2025 года президент подписал закон, полностью запрещающий иноагентам любую образовательную и просветительскую деятельность. Не только в школах и университетах. Вообще. Никаких лекций, семинаров, мастер-классов, круглых столов — даже для взрослых аудиторий. Как заявил председатель комитета Госдумы по безопасности Василий Пискарев: «Такие организации будут полностью исключены из образовательного процесса».
Получается парадокс: Курилла — один из ведущих российских специалистов по истории американо-российских отношений, автор популяризаторских книг-бестселлеров, профессор с высокой международной репутацией признанием. Его знания никуда не делись. Его компетенция осталась прежней.
Статус сделал знания и компетенции токсичным. Теперь Курилла не может читать лекции о XIX веке, не может обсуждать дипломатическую историю, не может преподавать студентам историографию. Российским, увы, студентам.
Абсурдность ситуации очевидна. Знания об истории русско-американских отношений не перестали быть научными от того, что их носитель получил определенный административный статус. Но именно в этой очевидности и таится загадка: почему российское государство так боится «заражения»?
Ответ лежит в плоскости символического порядка. В логике системы важно не содержание деятельности, а статус субъекта. Курилла мог бы рассказывать о чем угодно — о декабристах, о Крымской войне, о визите русской эскадры в Нью-Йорк в 1863 году. Это не имело бы значения. Его личность стала токсичной, и эта токсичность передается всему, к чему он прикасается. Даже знанию.
Мишель Фуко писал, как власть создает «опасные индивидуальности» — людей, само существование которых представляет угрозу для порядка. Но Фуко анализировал психиатрические лечебницы и тюрьмы. Мы же видим, как похожая логика проникает в образовательную сферу.
Что это означает для общества? Знание начинает делиться на «безопасное» и «зараженное». Возникают параллельные пространства: официальное, где можно преподавать, и теневое, куда вытесняются «нежелательные» персонажи. Официальное образование превращается в индоктринацию, а настоящая наука уходит в подполье или эмиграцию.
Конституционная коллизия: когда основной закон противоречит сам себе
Статья 19 Конституции РФ гарантирует равенство граждан перед законом и судом. Статья 29 — свободу мысли и слова. Статья 30 — право на объединения. Но закон об иностранных агентах системно нарушает каждую из этих норм.
Граждане со статусом иноагента не могут избираться на выборах, заниматься образовательной деятельностью, получать государственное финансирование. Если судить по ставке налога на доходы физических лиц, иноагенты — иностранцы, а не граждане России, потому что платят как иностранцы, 30% дохода.
Юридически мы имеем дело с созданием правового статуса «второго сорта» — граждан с урезанными правами. Это прямо противоречит конституционному принципу равенства. Но еще интереснее социологическая сторона дела.
Система создает новый тип социальной стратификации. Не по доходам, не по происхождению, не по образованию — по степени лояльности, определяемой бюрократией. Причем критерии этой лояльности остаются неопределенными. В законе понятие «иностранное влияние» не раскрывается, что позволяет трактовать его как угодно широко.
Получается парадоксальная ситуация: закон создает правовую неопределенность вместо того, чтобы ее устранять. А ведь определенность — одна из основных функций права. Когда право становится непредсказуемым, оно перестает быть правом в собственном смысле слова.
Социальная термодинамика репрессий: тепло, давление и взрыв
Что происходит с обществом, когда в нем действуют такие механизмы? Обратимся к метафоре из физики. Представим социальную активность как температуру системы — чем больше люди участвуют в общественной жизни, тем она «горячее». Правовые ограничения — это давление на систему. А социальная напряженность — это то, что мы измеряем на выходе.
В физике действует простой закон: если повышать давление, не снижая температуру, система становится нестабильной. Рано или поздно она взрывается.
Закон об иностранных агентах именно это и делает — повышает давление на общество, не предлагая безопасных способов выхода накопившейся энергии. Критиковать власть опасно — можешь стать иноагентом. Заниматься общественной деятельностью рискованно — могут найти «иностранное влияние». Даже преподавать в университете небезопасно — никогда не знаешь, какие твои действия сочтут «нахождением под влиянием».
Результат предсказуем: общество «замораживается», социальная активность падает, люди уходят в приватную сферу. Но энергия никуда не исчезает — она накапливается. И рано или поздно найдет выход.
«Пентабазис» против права: битва за человека
Снова вернемся к Харичеву. На первый взгляд, он говорит о возвышенном — о цивилизационных ценностях, о духовных основах, о «коллективизме» и «служении Отечеству». А закон об иностранных агентах занимается приземленным — штрафами, реестрами, процедурами.
Но на деле обе конструкции решают одну задачу: переформатирование российского общества. «Пентабазис» предлагает новую антропологическую модель — каким должен быть «россиянин будущего». А закон об иноагентах создает механизм отбраковки тех, кто этой модели не соответствует.
Харичев прямо говорит о желаемых качествах гражданина: «патриот, но не диванный, а деятельный», ориентированный на «созидательный труд и служение», поддерживающий «семейные ценности» и остающийся «командным игроком». Звучит привлекательно. Но что происходит с теми, кто не вписывается в этот идеал?
Ответ дают реальные дела. Курилла изучал американо-российские отношения вместо того, чтобы безоговорочно осуждать американцев. Тимонов задавал неудобные вопросы власти. Сотни других людей занимались подобной же очевидно полезной деятельностью, которая предполагала определенную автономию мышления, способность к критическому анализу, готовность к диалогу с внешним миром. Именно такая самостоятельность и не вписывается в модель «командного игрока».
Онтология подозрительности: бытие под вопросом
В чем глубинная проблема российского правопорядка? Мартин Хайдеггер писал о различии между бытием и сущим. Бытие — то, что делает возможным существование всего остального. Сущее — конкретные вещи и явления.
В нормальном правовом государстве бытие гражданина не ставится под сомнение. Ты есть, следовательно, у тебя есть права. Конкретные действия могут быть оценены по-разному, но само твое существование как правового субъекта неоспоримо.
А что мы видим в России? Здесь под сомнение ставится само бытие человека как полноценного гражданина. Не его поступки, не его слова, а его онтологический статус. Ты можешь ничего не нарушать, но если получил клеймо иноагента — твое гражданское бытие поставлено под вопрос.
Это создает особый тип экзистенциальной тревоги. Человек живет не просто в страхе наказания за конкретные действия, но в страхе исчезновения себя как гражданина. Твой статус может измениться в любой момент, и ты ничего не можешь с этим поделать. Из гражданина ты превращаешься в «лицо, находящееся под иностранным влиянием». Формулировка бюрократическая, но экзистенциальное содержание драматическое.
Антропология страха: как живет общество под подозрением
Что происходит с людьми, когда они живут в атмосфере тотальной подозрительности? Социология дает несколько ответов. Во-первых, снижается уровень доверия — того самого социального капитала, о котором писал Фрэнсис Фукуяма. Люди начинают избегать «опасных» контактов, проверять друг друга, минимизировать риски.
Во-вторых, меняется сама структура общественных связей. Горизонтальные связи (между равными) ослабевают, вертикальные (с властью) усиливаются. Ведь безопасность теперь зависит не от солидарности с согражданами, а от лояльности начальству.
В-третьих, происходит то, что Ханна Арендт называла «атомизацией общества». Люди замыкаются в частной сфере, избегают публичной активности, перестают интересоваться общими делами. Гражданское общество деградирует.
Но есть и четвертый эффект, менее очевидный. В обществе возникает запрос на простые объяснения сложных проблем. Когда реальность становится слишком запутанной и опасной, люди ищут утешения в простых схемах.
Здесь и оказывается востребован «пентабазис» с его понятными ответами на «простые вопросы».
Парадокс управления: сила через слабость
Российская власть оказалась в странной ситуации. С одной стороны, она демонстрирует способность к масштабным репрессиям, создает разветвленную систему контроля, заставляет даже университеты бояться иноагентов-преподавателей. Это признаки силы.
С другой стороны, сам факт перехода к репрессивным методам свидетельствует о слабости. К управлению через страх прибегают тогда, когда исчерпываются другие ресурсы влияния. Идеология не убеждает, экономика не радует, харизма лидера не безгранична.
Но управление через страх — это искусство, требующее высочайшего мастерства. Нужно точно дозировать репрессии, четко выбирать цели, вовремя останавливаться. История знает примеры эффективного террора — но все они предполагали компетентную власть.
А что мы видим в России? Критерии отбора «жертв» неясны даже для самой системы. Курилла не знал, что его научная деятельность опасна для государства. Минюст не может внятно объяснить, почему американист угрожает национальной безопасности. Даже лояльные фигуры (типа Минченко и Мизулиной) требуют «уточнения критериев» для признания человека иноагентом.
Это признаки некомпетентного террора — самого опасного из всех видов политического принуждения. Он создает хаос вместо порядка, отталкивает союзников вместо того, чтобы их привлекать, разрушает систему изнутри.
Право как язык: когда слова теряют значение
Людвиг Витгенштейн писал, что границы языка определяют границы мира. А что происходит, когда язык права теряет определенность? Когда одни и те же слова означают разное в устах разных людей?
Путин говорит, что закон об иноагентах «срисован с американского» и «не влечет поражений в правах». Спикер Госдумы называет иноагентов «предателями Родины». Минюст включает в реестр людей, руководясь не точной процедурой, а политической целесообразностью.
Мы имеем дело с ситуацией, когда право превращается в набор пустых знаков, наполняемых произвольным содержанием. Это не просто кризис правоприменения — это кризис самого языка, на котором общество говорит о справедливости.
Разные части системы начинают жить в разных правовых реальностях. Путин живет в мире, где закон об иноагентах разумен и справедлив. Минюст — в мире, где любой может быть врагом. Граждане — в мире, где право может обернуться против них в любой момент.
Такая ситуация неустойчива по определению. Либо система найдет общий язык, либо распадется на части, говорящие на разных наречиях.
В поисках выхода: есть ли лекарство от токсичного права?
Михаил Тимонов обратился в Конституционный суд, надеясь получить ясность. Борис Вишневский и Лев Шлосберг подали похожие жалобы. Это попытка апеллировать к праву против самого же права — к основному закону против обычного.
Но что, если проблема глубже юридических формулировок?
Что, если мы имеем дело не с неудачным законом, а с фундаментальной трансформацией природы власти в России?
Возможно, мы наблюдаем рождение нового типа политической системы — «управляемой демократии» в ее предельном выражении. Внешние формы демократии сохраняются (выборы, парламент, суды), но внутреннее содержание радикально иное. Народное представительство заменяется бюрократическим произволом, правовое государство — административным усмотрением.
В такой системе обращение к Конституции может оказаться бесплодным не потому, что Конституция плоха, а потому, что она перестает быть реально действующим документом. Она превращается в декорацию, красивый фон для принципиально иных отношений.
Эпилог: антропологические уроки российского эксперимента
Мы живем в уникальное время — время, когда на наших глазах проводится исторический эксперимент по переформатированию отношений между человеком, обществом и властью. «Пентабазис» Харичева и закон об иностранных агентах — два инструмента этого эксперимента, идеологический и репрессивный.
Результат эксперимента пока неясен. Но уже сейчас можно выделить несколько антропологических уроков.
Первый: право может стать токсичным для тех, кого должно защищать. Когда юридические нормы используются не для упорядочивания отношений, а для их дестабилизации, общество оказывается в состоянии правовой невесомости.
Второй: знание не существует вне политики. Попытки отделить «чистую» науку от «грязной» политики обречены на провал. Когда власть начинает бояться американистов и историков, это означает, что знание стало политическим.
Третий: страх — плохой учитель. Общество, которое учат послушанию через запугивание, теряет способность к творчеству, критическому мышлению, адаптации к изменениям. В долгосрочной перспективе это путь к деградации.
И наконец, четвертый урок: антропологические эксперименты редко заканчиваются так, как планировали их авторы. Человеческая природа сопротивляется попыткам ее переделать административными методами. История показывает: чем жестче попытки контроля, тем неожиданнее формы этого сопротивления.
Российский эксперимент продолжается. Его финал пока не написан. Но «властная вертикаль», которая объявляет войну собственным гражданам за их мысли и слова, рискует проиграть эту войну вне зависимости от того, насколько совершенны его репрессивные технологии.
В конечном счете любая власть существует только до тех пор, пока люди согласны ей подчиняться. А согласие, построенное на страхе, — самое хрупкое из всех.
