Сегодня мало у кого остаются сомнения, что агрессия стала не только следствием идеологии нового российского фашизма, но и результатом феноменальной ошибочности расчетов как самого фюрера, так и всего его окружения — но это, как и многое другое, пока не смогло ее остановить да и вряд ли остановит в ближайшем будущем, как бы нам ни хотелось верить в иное. И сегодня, в день годовщины начала вторжения, стоит задуматься, почему и в какой степени безумная война, ведущаяся в Европе в начале XXI века, стала нормальностью, с которой мир вполне уже свыкся.
К этому привели как минимум четыре обстоятельства.
Обстоятельство первое
Война между Россией и Украиной стала первой в истории Европы «прокси-войной» — такие войны европейские державы сами столетиями вели на периферии, но сами с ними до поры до времени не сталкивались. Начавшись как вторжение бывшей метрополии на территорию ее бывшего владения, она стремительно превратилась в de facto противостояние коалиций, в которой и Киев, и Москва выступают формально основными, но не самыми могущественными игроками.
Это довольно быстро сделало нынешнюю войну уникальной с точки зрения европейской истории XIX–XX столетий.Начиная с наполеоновской эры, через франко-прусскую и Первую мировую до Второй мировой войны столкновения крупных держав были фатальными: инициаторы войны (а порой, как в 1917–1918 гг., и не только) приходили к полному краху (персональному, политическому и чуть ли не цивилизационному). В большинстве случаев им приходилось, в дополнение к краху, заплатить и высокую экономическую цену в форме гигантских контрибуций; иногда агрессивная клика объявлялась преступной и привлекалась к суду. Сегодня, какими бы благородными порывами ни побуждались те, кто мечтает об окончании войны в Москве, трибунале над путинской кликой и триллионных репарациях, относиться к таким рассуждениям как к серьезной прогностике невозможно. Даже западные авторы постоянно рассуждают о «корейском» варианте завершения войны, и именно он представляется в наше время единственно реалистичным.
Предлагаемые Кремлем переговоры о мире выглядят как разработка сделки между Россией и США (а не Украиной и даже не Европой), а в перспективе могут превратиться в переговоры между Вашингтоном и Пекином, чье решение прочим сторонам придется просто утвердить. Иными словами, по массе причин окончание нынешней войны невозможно представить в традиционной парадигме европейской истории — так что все наблюдатели продолжают лелеять надежду на какое-то серьезное изменение обстоятельств, ожидание которого заставляет смиряться с тем, что война идёт год, три, … нужное подчеркнуть. И в Москве, и в столицах противостоящих стран по традиции связывают с завершением украинского конфликта серьезные изменения миропорядка, и воюют, собственно, именно за эту — к счастью или к сожалению, недостижимую в ближайшем будущем, — цель.
Второе обстоятельство
За прошедшие четыре года у войны появилось слишком много бенефициаров. Четыре года назад те, кто предполагал ее скорое начало, по большей части считали, что столкновение будет коротким и будет Украиной проиграно. Поддержка Киева Европой и Америкой в 2022–2023 годах нарастала постепенно и нехотя — но вскоре стало понятно, что новая ситуация может стать обоснованием серьезных перемен в трансатлантической системе: понуждения Европы к бóльшим расходам на вооружения, реанимации и расширения НАТО, реконфигурации ВПК, перераспределению сырьевых и промышленных рынков.
Китай в первые недели войны был в шоке от путинской авантюры — но очень скоро и он ощутил от неё немалые выгоды: Россия превратилась в его вассала с финансовой и технологической точек зрения; НОАК стала учиться на ошибках и проблемах российской армии, с советской предшественницы которой она копировала стратегию много десятилетий; покупка сырья с гигантскими скидками и поставка промышленных товаров втридорога сформировали одни из самых тесных, но в то же время и самых несправедливых торговых отношений в мире.
Парадоксально, но интересанты продолжения войны появились даже в самих противостоящих странах: российские силовые олигархи, предприниматели от военных заводов, пропагандисты и чиновники только выиграли от нынешней истерии, беспрецедентного увеличения расходов бюджета и власти государства над российскими экономикой и обществом; украинские руководители, которые за последние годы сломали олигархическую конкуренцию за власть и богатство, существовавшую в стране тридцать лет, управляют финансовыми потоками, в десятки раз превышающими прежние, и вряд ли представляют себе «возвращение к нормальности».
Даже те, кто из-за войны самым радикальным образом изменил образ жизни — российские и украинские эмигранты — выстроили для себя новые парадигмы так, что перспектива возвращения для многих из них не выглядит особо привлекательной, а число и формы проектов, бизнесов и синекур, созданных за прошедшие годы вокруг «антивоенного сопротивления» и «помощи пострадавшим», не перестают удивлять.
Третье обстоятельство
Война (по крайней мере пока) не сломала ощущение нормальности практически ни в одной из её участниц, прямых или косвенных. В России, которая несет самые большие потери, шанс на формирование стойкого неприятия войны был утрачен в конце 2022 г., когда власти перешли к формированию наемнической армии, тем самым сняв с населения угрозу новых «частичных» мобилизаций (сейчас разговоры о неизбежности таковых зазвучали вновь, но мне трудно поверить, что Кремль совершит подобный акт самоубийства); кроме того, экономическая ситуация не требует никаких «военных» мер — ненормированного рабочего времени, принудительных займов, ограничения мобильности граждан и даже не порождает заметного товарного дефицита — что еще лучше маскирует реальное состояние войны для россиян.
В Украине, безусловно, ситуация куда более драматическая, но и там ее сложно сравнивать с положением в любой европейской стране, которая в ХХ веке вела большую войну (пусть даже не на своей территории, как, например, Великобритания в 1939–1945 годах).
В Европе, в пределах которой война, собственно, продолжается уже четыре года, она тем более не вызывает никакого дискомфорта: недавно в Польше я впервые услышал сожаления, что украинские эмигранты, прекрасно вписавшиеся в местную экономику и ставшие практически незаменимыми, могут вдруг уехать.
Европейская и американская помощь Украине за все четыре года войны, показывают последние расчеты Kiel Institute for the World Economy, составила около 270 млрд евро, т. е. пока даже не превзошли стоимость тех российских активов, которые в первые дни войны были арестованы в западных юрисдикциях и возврат которых при любом ее исходе выглядит крайне маловероятным.
Наконец, имеет место рутинизация войны, вызываемая как стабилизацией линии фронта (она практически неизменна вот уже три года), так и бесконечными прогнозами относительно скорого перелома, раз за разом оказывающимися ошибочными. И несмотря на очевидную усталость людей от войны, даже в воюющих странах не возникает ничего подобного готовности к миру на любых условиях, что указывает на потенциал для продолжения противостояния: сейчас говорят и о том, что Москва может вести войну ещё долго, и в Киеве призывают готовиться еще к нескольким военным годам.
Четвертое обстоятельство
Относительное равенство сил сложилось между сторонами — но не столько непосредственными участниками боестолкновение, сколько разделенных линией фронта коалиций.
С одной стороны, Россия не в состоянии противопоставить Украине и Западу силы и ресурсы, которые могли бы привести к полному подавлению сопротивления: обычных средств войны, имеющихся в распоряжении Кремля, недостаточно, а ядерный удар маловероятен.
С другой стороны, Запад не заинтересован в эскалации, которая могла бы довести до ядерного конфликта и также отдает себе отчет, что победить Россию в том смысле, в каком удавалось побеждать любую из европейских великих держав в войнах прошлых веков, сейчас невозможно.
Это и есть самый значимый демотиватор для основных участников войны. Поэтому–то главная (и ошибочная) ставка осознанно делается на истощение сил одной из сторон, чего в ближайшие годы не случится. В отношении России я не могу не согласиться с мнением моего коллеги, только что высказанном в этой же рубрике, а в отношении Запада этот тезис и вовсе не требует доказательств, так как предполагать, что страна с ВВП в 2% мирового и полным отсутствием инноваций может в конвенциональной войне победить блок с 40% глобального ВВП и самым совершенным технологическим потенциалом, невозможно.
Мы видим сейчас начало «переговорного процесса», который может вестись десятилетиями (да и замыслен Путиным, скорее всего, именно для этого) и который способен в еще большей мере придать войне облик новой нормальности в ожидании ее завершения.
Выводы
Выход из войны (не буду оригинален, говорил об этом много лет назад) возможен только в двух, а по сути, в одном случаe: при уходе с исторической арены безумца, выступившего инициатором войны и подчинившего Россию задачам ее ведения.
Первый (более радикальный) вариант предполагает разработку того или иного варианта смены режима в России, запускающего перемены, что приводит к остановке войны. Пример подобного рода можно видеть в истории Первой мировой войны — в той же, кстати, России.
Второй вариант допускает немедленную остановку конфликта на условиях России с закреплением системы поддержки Украины, восстановлением ее экономики и инкорпорированием ее в западные структуры с имплицитным непризнанием новых границ и рубежей — последнее вытекает из всего духа международного права, которое, как справедливо отмечается, сделает подобные соглашения ничтожными с момента подписани — и ожидание неизбежных в будущем перемен в России после естественной смерти диктатора.
Ни один из этих вариантов не должен предполагать восстановления отношений со страной-агрессором до смены в ней политического режима, так как иное означает полную легитимацию агрессии.
Завершая, я вынужден указать на самое печальное обстоятельство: начался пятый год войны в центре Европы, и это означает не только новые тысячи потерянных жизней, не только новые катастрофические разрушения, но и продолжение сосуществования «цивилизованного» мира с этой жестокой реальностью. Это сосуществование само по себе становится дополнительным фактором продолжения войны, так как усугубляет ощущение допустимости жизни в условиях бесконечных смертей и опустошения; нормальности тщательного подсчета потерь и глубокомысленного анализа подвижек на линии фронта; разумности перспективного планирования развития военной промышленности и оценки устойчивости противостоящих режимов; обыденности выстраивания политических программ и планов вокруг того или иного отношения к происходящему.
Все это увеличивает разрыв между поглощающей нас рутиной и теми моральными ориентирами, которые должны становиться в годы войны наиболее прочными и устойчивыми — разрыв, который, как иногда кажется, никогда не будет преодолен и создаст совершенно новую реальность в послевоенном мире.
Если, конечно, он когда-то настанет.
