Не претендуя на доскональное знание именно российских особенностей (тут слово тем, кто изучал их всю жизнь), замечу, что вопрос об устойчивости экономики имеет смысл только в сочетании с устойчивостью режима — коль скоро наша, надеюсь, общая, цель состоит в избавлении от него.
А это вопрос не столько макроэкономический, сколько политэкономический.
Ахиллесова пята режима
Сегодняшняя Россия (если понимать под ней путинский режим), разумеется, «пить не бросит». Само по себе падения реальных располагаемых доходов населения на несколько процентов, пусть даже на небольшую двузначную цифру, вряд ли вызовет низовой бунт такой силы, чтобы у режима не хватило репрессивной мощи его подавить в зародыше. В таких условиях наскрести денег на войну чисто экономически всегда можно, как это весьма успешно делал совок, и делают уже много десятилетий ролевые модели архитекторов путинского режима — Иран и КНДР.
Путина и его сторонников совершенно не волнует, что долги потом придется выплачивать будущим поколениям, а страна безнадежно отстанет технологически — это все за пределами его временного горизонта: выражение Кейнса «в долгосрочной перспективе мы все мертвы» тут подходит как нельзя лучше. Тем более пока он надеется додавить Украину и Запад, и получить и славу «собирателя земель», и снятие санкций, которое если не решит все проблемы, то значительно снизит их остроту.
Но такой подход содержит классическую ошибку макроэкономистов: он неявно подразумевает всемогущество и вечность государства, в данном случае — конкретного режима. Но путинский режим представляет собой почти идеальный вариант «патрональной автократии», она же — «государство-мафия», в терминах Мадьяра и Мадловича. В таком режиме лидер («верховный патрон», или, скорее, пахан) опирается не столько на поддержку народа и формальные институты государства, сколько на неформальную «вертикаль власти», а фактическая власть конкретных персонажей определяется не столько их официальными титулами, сколько близостью к «верховному пахану». А его собственная власть, в свою очередь, держится на самосбывающихся ожиданиях подданных, прежде всего — членов «вертикали», включая и всю «элиту».
Вот эти-то ожидания — ахиллесова пята подобных режимов, потому что они делают хребет режима, «вертикаль», хрупкой и уязвимой. Если ее члены начинают догадываться, что правитель и режим не вечны и могут с большой вероятностью закончиться в весьма обозримом будущем, то самосбывающиеся ожидания начинают работать в обратном направлении. От условной точки конца режима (или лидера) начинается «обратный отсчет», а среди членов вертикали — соответственно, соревнование «кто раньше свалит и побольше прихватит при этом».
Стивен Сольник очень удачно сравнил этот процесс с «набегом на банк»: в банке, в принципе, все может быть вполне хорошо с ресурсами, но если вкладчики заподозрили неладное и побежали забирать свои деньги (потому что кто придет за ними первым — тот имеет шанс получить хоть что-то, а кто не успел — тот опоздал), то банку конец. Так рассыпалась вертикаль в СССР, и подобная же история много раз повторялась с теми или иными вариациями с меньшим размахом и на постсоветском пространстве, и в других подобных режимах.
Особенность этого процесса в том, что его, как сход лавины, невозможно предвидеть. Факторы риска накапливаются постепенно, создавая «навес», а что послужит камушком, который вызовет обвал — нам знать не дано. Например, тот же совок проглотил грабительскую павловскую денежную реформу и военное поражение в Афганистане, но обрушился от ГКЧП. То, что правление Януковича в Украине закончится революцией, серьезным аналитикам было очевидно еще весной 2010 г., через пару месяцев после его прихода к власти. Но многочисленные поводы, которые давал его режим, — предательские Харьковские соглашения, тюремные сроки для лидеров оппозиции, попытка уничтожения упрощенки, пророссийский языковый закон, произвол мусоров и т. д. — оказывались фальстартами, пока он не отказался подписывать соглашение об ассоциации с ЕС, и не разогнал протестовавших против этого студентов в сугубо путинско-лукашенковском духе, с показательным избиением.
Долги и ресурсы
В то же время, можно и нужно оценивать степень напряжения, которое политика режима создает в обществе и элитах, а особенно — перспективы, какие видятся членам «вертикали власти» и формируют их ожидания. В частности, падение уровня жизни очень вряд ли погонит россиян на пулеметы, как это случилось с иранцами этой зимой, но может вдохновить часть элит опереться на глухое народное недовольство в своей борьбе за долю властного пирога.
Резкое сжатие пространства личной свободы через цензуру и репрессии вызывает протест у «непоротой молодежи» и не только. Сужение источников ренты заставляет отгонять от «корыта» одних (региональные элиты прежде всего), и приносить в жертву других (бизнес, над которым «протекла крыша») — это создает потенциальные центры сопротивления уже в самой элите.
Стремление заменить нынешнюю элиту «воинами и тружениками» (вполне логичное с точки зрения укрепления режима) создает в переходном периоде значительное недовольство старых элит.
Наконец, переход к использованию таких методов, как репо-заимствование и лавинообразное накопление государственного долга не на шутку поднимает вопрос о временном горизонте: кризис 1998 года памятен всем. Только тогда Россию усиленно спасал Запад, а теперь можно надеяться разве что на Китай, которому бы свои проблемы решить… И даже если он не надорвется, то уж точно поступит с объектом спасения «по-братски», то есть как настоящий «браток». На месте Путина я бы не пытался экспериментировать с безопасными размерами долга, даже опираясь на опыт других стран.
Макроэкономисты пытаются (не особенно успешно) оценивать опасный уровень исходя из поведения инвесторов на международных рынках. Там катастрофа происходит когда инвесторы массово оценивают риск дефолта выше, чем уровень доходности плюс премия, прекращают покупать правительственные облигации, и начинают их панически сливать, вызывая, тем самым, самоускоряющийся обвал — как случилось в 1997-1998 годах с некоторыми развивающимися рынками. Но это достаточно хорошо изученный феномен.
А в нашем случае ключевые игроки совершенно другие: очень трудно оценить, каким именно окажется тот размер гос.долга, при котором члены вертикали (кстати, по совместительству — и основные инвесторы: долг-то, благодаря санкциям, внутренний!) начнут массово пересматривать свои ожидания. Этот случай не исследован, поэтому прогноз становится крайне неблагоприятным делом, близким к гаданию. Примеры других стран тут мало помогут, потому что там другие системы власти, другой уровень процентных ставок, нет полномасштабной войны, санкций, и всего прочего, что путинский режим на радость имперцам накликал на голову своей страны. Хотя, с другой стороны, нет, конечно, и одного из двух наибольших ядерных арсеналов в мире.
Зато вопрос «какой из размеров ФНБ использовать?» в данном контексте имеет вполне однозначное решение: только ликвидные активы, которые можно пустить в дело здесь и сейчас — потому что для предотвращения «набега на банк» дефицит бюджета нужно финансировать уже вчера, и все время иметь под рукой ресурс, которым гасить пожары; а долгосрочная перспектива неактуальна. Впрочем, даже вне этого контекста остальная часть ФНБ имеет очень условную, сугубо номинальную ценность, а реальная стоимость, особенно при срочной реализации, стремится к нулю.
Для неэкономистов это можно объяснить простой бытовой аналогией: ликвидные резервы — это наличные «доллары под матрасом»; все остальное — вложения в вашу квартиру (и не в Москве, а где-нибудь в Теткине Белгородской области, где покупателей днем с огнем не сыщешь) и долг соседа-алкоголика. На балансе эти активы есть, но конвертировать их в столь необходимые хрустящие зеленые бумажки шансов около нуля. Разве что когда-нибудь, может быть, сосед бросит пить и отдаст хоть часть долга, а Теткино станет мирным и безопасным местом, где, к тому же, откроют месторождение чего-нибудь полезного. Но это (а) не точно, и (б) до тех пор или ишак сдохнет, или…
Также весьма сомнительным шагом была бы резкая девальвация рубля, о которой пишет Владислав Иноземцев. Будучи одним из самых действенных орудий ограбления населения, она действительно может на какой-то период дать передышку бюджету. Но может и послужить триггером для схода описанной выше лавины. Ведь при этом прибыль от депозитов превращается в тыкву, поэтому вкладчики в панике бегут их снимать.
Поэтому, чтобы избежать банковского кризиса (и без того вероятного), пришлось бы еще и заморозить снятие не только депозитов, но и денег с текущих счетов. Да плюс к этому, еще и профинансировать эмиссионными (других-то нет!) деньгами пошатнувшиеся системные банки. Это, в свою очередь, ведет к дальнейшей девальвации и усилению валютной паники. И тут могут не спасти заверения о том, что «все под контролем», даже подкрепленные немалыми резервами ЦБР: у паники — свои законы.
Тем более, что никто, пока, похоже, не экспериментировал с подобной девальвацией в стране, находейхся в таком специфическом положении, как РФ — с санкциями, военным расходами и т. д. Впрочем, один близкий пример, кажется, есть: Иран. Однако тамошний режим представляет собой кровавую идеологическую диктатуру с подобающей случаю элитой — недосягаемый идеал, по пути к которому Путин прошел едва ли полдороги. Так что на месте российских экономических технократов я бы не пытался делать резкие движения под навесом лавины.
Крах СССР и его сателлитов очень мало кто из экспертов смог предсказать именно потому, что экономисты привычно исходили из наличия ресурсов — а их хватило бы еще на много лет, если не десятилетий, медленного загнивания. Политико-экономическое измерение указывает на очень даже реальную возможность «срыва в пропасть» в любой момент в течение этого времени. Хотя, к сожалению, не добавляет столь желанной определенности относительно сроков такого срыва…
