Тогда тоже на встречах чиновных творцов с членами политбюро цекака-пээсэс обсуждали улучшение и развитие, плюс пресечение тлетворного влияния Запада. В советской смычке творцов и тварей и не такое случалось. Шостакович, например, писал ораторию «Песня о лесах» на стихи Долматовского в честь сталинского плана восстановления лесополос и лесов. И ведь недурная получилась музыка! Да, сам Шостакович ее стыдился, — но я в маленьком фильме о том, как выглядит немецкий лес глазами эмигранта, ее использовал.
Так что к путинским культурным собраниям следует подходить со снисходительной умудренностью. Ну, ляпнул Прилепин, что неплохо бы учредить свою Нобелевскую премию в противовес западной, — по простоте душевной не понимая, что прежде чем учреждать Нобелевку, нужно учредить Нобеля. Но ведь он ничего не испортил, верно? В России на пятый год войны все и так испорчено до предела. Поэтому и клянчили все у Путина льгот и денег, а на самом деле — хоть какой-нибудь, но определенности: давайте обсудим, какой может быть госзаказ на мобилизационный культурный разворот.
То есть: почем вы нам готовы платить за творческий патриотизм?
Самому Путину культура неинтересна, он вам не Димон (зачеркнуто) Сталин. Но вот культурная политика в логике суверенитета, самодостаточности, идеологической мобилизации — это да, здесь он готов слушать и торговаться.
Потому что реальная проблема Путина после 24 февраля 2022 года — отсутствие войск на внутреннем культурном фронте. Почти все лучшие уехали. Писатели, журналисты, режиссеры, композиторы, — все люди, львы, орлы и куропатки, рогатые олени, — словом, все жизни. А ставшиеся, свершив печальный круг (от свобод до их удушения), — угасли. Замолкли, не поддержали войну.
И какой бы ни была формальная повестка встречи в Кремле творцов с царем, реальной была именно эта. Оставшиеся уступают уехавшим. Серебренникову, Сорокину, Быкову, Дудю, Звягинцеву, Зыгарю, Гельману, Десятникову, Кукушкину, Улицкой, Глуховскому, имя им легион. Оставшихся больше, чем легион, но что могут они предъявить?
Культура, искусство, их расцвет — не только инструмент влияния, но легитиматор власти, что понимали и Борджиа, и Сталин. У мудрого правителя благоухают розы. Поймет это Путин на встрече с поседевшими, так сказать, бутонами — или нет?
Ведь это у эмигрантов сегодня, помимо отчаяний, депрессий и мытарств с деньгами и документами — еще и вторые молодость и ренессанс. Эмигрантские издательства растут как грибы, выпуская книги, немыслимые в России. Звягинцев заканчивает во Франции новый фильм. Из Амстердама вещает «Дождь». На так и не вышедший в Большом театре балет «Нуреев» в постановке Серебренникова в Deutsche Oper все билеты распроданы. Новая галерея Гельмана — модное местечко на Унтер-ден-Линден. Берлин вообще — вторая Москва!
Но только путинская Москва — никак не Третий Рим.
Такого безрыбья в российском искусстве давно не случалось. Здесь время Путина — куда родственней позднему Брежневу, чем раннему Сталину, потому что ранний СССР, при всей мерзости дел, выглядел модернистским, прогрессистским проектом, устремленным в будущее, привлекательным идеей справедливости, равенства, науки, полета к звездам. После революции тоже эмигрировали самые именитые, но отмена дряхлых норм оказалась живительна для молодых и новых, для писателей «одесской школы», для «Студии» Гумилева, для ОПОЯЗа, ОБЭРИУ и «Серапионовых братьев», для того же Шостаковича, для музыкального, театрального и киношного авангарда. Это потом все будет уничтожено, и Шостакович, чудом уцелев, вступит в партию, и наступит время жидких щей. Сравнивать детей зрелой советской власти с детьми революции — это сравнивать Евтушенко и Вознесенского с Мандельштамом и Пастернаком.
Сейчас то же самое, только у Путина даже Евтушенко и Вознесенского нет.
И я готов поспорить, что он какие-то деньги готов на их взращивание потратить (как и на сманивание Горьких, Толстых, Эренбургов и Прокофьевых из-за границы), потому что уверен, что все на свете продажны и что всё на свете можно купить. И я бы такой полив культуры неуехавших деньгами — как ни странно, приветствовал бы. Потому что советская империя не была могилой всего в искусстве живого. Она была могилой всего в искусстве яркого. А в складках империи, как точно подметил эмигрант писатель Быков, можно было уютно устроиться — и, уютно устроившись, жить. В этих складках много что выживало: книжная иллюстрация, детская и подростковая литература, кинокомедия и фильмы про войну.
Сейчас же время не только тусклое, но и мутное. А я, выбирая между мутью и гнусной определенностью — все же за определенность. За, так сказать, вторичные, а потому менее душные, мейнстримы. Вон Данилкин написал «Палаццо мадамы» про единовластную хозяйку Пушкинского музея Антонову, смотрите, хорошая же книжка! — и все смотрят, а некоторые даже читают. Понятно, что это была инициатива Данилкина (а про что ему еще писать? Не про живых же?), но я за то, чтобы на встрече с Путиным какой-нибудь Михалков-Мединский нечто подобное бы похвалил, сказав, что вот такая литература нам нужна, не агитационная, но просто наша, давайте учредим Путинскую премию! Премию Александра III! Русский характер, связь времен, традиционные ценности! — и, глядишь, появились бы новые Леониды Волынские и Евгении Богаты, пишущие про сикстинских мадонн и Рембрандта в Эрмитаже. Для укрытия творцов от патриотических пуль появились бы складки.
Но ни Михалков, ни Мединский, ни Машков ничего такого, увы, не сказали.
И тут нужно не смеяться, а плакать.
