Не считая себя окраиной Восточной Европы, Россия попыталась сделать ее зоной своего влияния, а в результате размежевалась со всей Европой. Катастрофическая политика на украинском направлении, вызванная примитивными имперскими мифами, недостатком экономического прагматизма и политической аморальностью, ведет к углублению психологического рва между Европой и Россией, засыпать который будет непросто.
Публикация подготовлена медиапроектом «Страна и мир — Sakharov Review» (телеграм проекта — «Страна и мир»). Первую часть этой статьи читайте здесь.
Путь на Запад или «страна-цивилизация»?
Проблемы посткоммунистических обществ от Щецина до Владивостока были в начале 1990-х годов схожими, но методы их решения оказались разными. Главное различие между странами Центральной и Восточной Европы и Россией свелось к тому, что в первом случае восторжествовало представление о «возвращении в Европу», объединении с Западом. Оно разделялось западными элитами, и к началу XXI века приобрело институциональную форму — расширения Евросоюза и НАТО.
Это представление распространилось и в некоторых бывших республиках распавшегося СССР, но, за исключением стран Балтии, не стало там всеобщим. В странах вроде Украины, Беларуси, Молдовы и Грузии, где началось острое соперничество прозападных и пророссийских политических сил, возникли внутренние конфликты и обусловленные этим трения с Россией. К концу 2000-х годов они обернулись заметным ростом напряженности на востоке Европы, включая российско-грузинский военный конфликт (2008).
Причина заключалась в том, что постсоветская Россия, с одной стороны, не рассматривала себя как «стандартную» восточноевропейскую страну, которая избавилась от коммунистического режима и на всех парах спешит в либерально-демократическую Европу. Часть российских либералов 1990-х примерно так будущее своей страны и представляла, но их реальное политическое влияние быстро сошло на нет. Те, же, кто таким влиянием располагал, понемногу стали склоняться к новой версии «особого пути». Постсоветское пространство, а отчасти и Центральная и Восточная Европа еще при Ельцине стали рассматриваться как зона особых интересов Москвы. Были даже сделаны попытки теоретического обоснования этих претензий — например, в статье Анатолия Чубайса «Либеральная империя» (2003).
И западное сообщество относилось к России иначе, чем к остальным посткоммунистическим странам. Она представлялась руководителям ведущих демократий Запада слишком большим, нестабильным и недостаточно европейским государством, чтобы считать реальными перспективы ее полноценного членства в ЕС и НАТО. (Иной вопрос, что и соответствующие заявления российских политиков вряд ли отражали их реальные пожелания: Москва одновременно упорно настаивала на своих особых правах на востоке Европы). Сколько-нибудь четкие принципы modus vivendi Запада и России не были разработаны и предложены для обсуждения ни в 1990-е, ни позже ни одной из сторон.
Политика Европы и США по отношению к России до 2014 года, а отчасти и до 2022-го представляла собой странную смесь. Ее ингредиентами были, с одной стороны, традиционная настороженность, с другой — попытки начать «оттепель» в отношениях (вроде «перезагрузки» при Бараке Обаме), с третьей — иллюзии относительно возможности добиться политических перемен через экономическое сотрудничество (Wandel durch Handel, «изменение посредством торговли», по немецкой формуле времен Ангелы Меркель), с четвертой — обыкновенная беспечность и безответственность, аукнувшаяся потом печально известными операциями российских спецслужб в ряде европейских стран, от Великобритании до Болгарии.
Тем временем в России происходила эволюция режима Путина от «управляемой демократии», вроде бы стремившейся к корректным отношениям с западным миром, к жесткому авторитаризму. Путин вооружился новой вариацией идеологии «особого пути», провозгласивши Россию «страной-цивилизацией», все более враждебной «коллективному Западу».
Между двух огней
Регион Центральной и Восточной Европы занял в этом противостоянии довольно странное место. «Старая Европа» смотрела на «новую» несколько свысока, как на бедную родственницу, которая зависит от финансовых щедрот Брюсселя, а потому ей лучше помалкивать, когда серьезные люди рассуждают о большой политике. Сложившаяся в начале этого века институциональная рамка, основанная на членстве большинства европейских стран в ЕС и НАТО, не подвергается серьезным сомнениям практически нигде, поскольку выгодна всем ее участникам, но тень «двух Европ» побледнела, но не исчезла.
На десятилетия «подмороженная» коммунизмом, Центральная и Восточная Европа не считает национализм, старательно изживавшийся Западной Европой в либеральную эпоху после 1968 года, чем-то зазорным и архаичным. Неудивительно, что национал-консервативный поворот, с приходом кризисных 2020-х годов затронувший и Запад, начался в «новой» Европе значительно раньше. Его отсчет можно вести от прихода к власти «Права и справедливости» братьев Качиньских в Польше (2005) и партии «Фидес» Виктора Орбана в Венгрии (2010).
Центральноевропейский консерватизм — совсем не аналог российских «традиционных ценностей». Он куда более естествен, так как существует в несовершенной, но вполне демократической системе (с оговорками в случае Венгрии, где возникло, по определению венгерского политолога Балинта Мадьяра, «мафиозное государство»), в конкуренции с влиятельными либеральными оппонентами, и стала политическим трендом, а не государственной идеологией, навязываемой всей мощью авторитарного режима.
Кризис еврозоны в начале 2010-х, а затем невиданная миграционная волна 2015 года продемонстрировали социально-экономические и культурно-психологические различия между Западной Европой и ее новыми соседями по ЕС. Страны Центральной и Восточной Европы скептически отнеслись к предложению Брюсселя поучаствовать в помощи задолжавшим странам европейского юга, указывая, что они сами еще слишком далеки от процветания, чтобы заниматься подобной «благотворительностью». Западный экологический активизм, вплоть до его радикальных форм, начавших напоминать некий милленаристский культ, не получил особого распространения в «новой» Европе. Моральные проблемы либерального Запада, связанные с расистским наследием колониализма и желанием так или иначе «искупить» его, тоже оказались чужды народам Центральной и Восточной Европы, исторически не имевшим ничего общего с заморскими колониальными империями, созданными западноевропейцами.
Зато собственные неприятные воспоминания, многие из которых связаны с СССР и Россией, проявились остро. Опасения центральноевропейцев по поводу возможного экспансионизма Москвы отметались на Западе, поскольку были сочтены последствием «исторических травм» и проистекающей из них «иррациональной русофобии». (Оба эти выражения мне довелось услышать в 2012 году из уст одного из тогдашних высокопоставленных сотрудников Еврокомиссии во время его разговора не под запись с группой журналистов.)
Политика Москвы никак не способствовала исчезновению этих малоприятных явлений. Еще одной особенностью востока Европы остается некоторая одержимость историей, видимо, связанная с недостаточной излеченностью тех самых исторических травм. Прошлое здесь влияет на настоящее и тем самым определяет будущее в большей степени, чем там, где свободная дискуссия о болезненных исторических проблемах ведется уже не один десяток лет. Неудивительно, что именно история, точнее, так называемая политика памяти, стала одной из главных конфликтных областей в отношениях между Россией и странами Центральной и Восточной Европы.
Неосоветская ностальгия, которая усиливалась в России еще со второй половины 1990-х, привела к возвращению идеологизированных и откровенно лживых интерпретаций многих исторических фактов. Трудно удивляться, что восстановление сталинской лжи о непричастности Москвы к Катынскому преступлению или брежневской дефиниции вторжения 1968 года в Чехословакию как «братской помощи в борьбе с прозападной контрреволюцией» вызывает возмущение соответственно в Польше и Чехии. Ответом становятся собственные варианты политики памяти, включающие в себя, например, полное уравнивание периодов нацистской оккупации и советского господства.
Попытки совместного изучения прошлого и обсуждения «трудных вопросов», предпринимавшиеся историками России и стран Центральной и Восточной Европы в 1990–2000-е годы, почти полностью потерпели крах. Общее прошлое оценивается прямо противоположным образом: официальной российской историографией — как «золотой век», когда влияние Москвы распространялось на пол-Европы, к чему было бы неплохо так или иначе вернуться; центральноевропейцами — как эпоха национального унижения и доминирования «вечно азиатского» восточного колосса, от которого следует держаться как можно дальше.
Кремлю удалось обзавестись своими союзниками в Европе, в том числе в Центральной и Восточной Европе (самый яркий пример — многолетний венгерский премьер Орбан, устроивший в своей стране нечто вроде легкой формы путинизма). Но это чисто тактическое и весьма ограниченное сотрудничество. Как показали четыре года полномасштабной войны в Украине, и Орбан, и его словацкий коллега Фицо в момент, предполагающий выбор между солидарной позицией ЕС в отношении Кремля и однозначной поддержкой Москвы, неизменно следуют в европейском фарватере — правда, покуражившись и выразив свое «особое мнение».
Склонные симпатизировать нынешней России политические круги и общества в странах Центральной и Восточной Европы (а также за их пределами, например, в Германии, Австрии и Италии) руководствуются следующими мотивами.
Первый — экономический: «Торговать лучше, чем воевать». У кого-то это искреннее, у кого-то, как в случае с Орбаном и Фицо, продиктованное корыстными интересами (достаточно упомянуть непрозрачный венгерский контракт с «Росатомом» на строительство АЭС «Пакш») убеждение, что война России против Украины не несет заметной угрозы Европе, зато наносит ей серьезный экономический ущерб, связанный с санкциями и ростом цен энергоносителей (Германия, Австрия).
Второй — политический: «Путин придет, порядок наведет». Это коктейль из антизападничества, ностальгии по временам социализма и тяги к «твердой руке». РФ воспринимается как противовес «упадочной» Европе. Для носителей такого рода взглядов обычно характерен и ярко выраженный антиамериканизм, но после прихода к власти Дональда Трампа его движение MAGA часто рассматривается ими как еще одна антилиберальная альтернатива; возможное сближение Москвы и Вашингтона всячески приветствуется. (Так, после победы Трампа в 2024 году в Сербии, где подобные воззрения широко распространены, появились биллборды с изображением президентов РФ и США).
Третий мотив — исторический: «Мы же братья». В отличие от весьма настороженного отношения к политике Москвы, во многом обусловленного историческими причинами и распространенного в Польше, странах Балтии, Чехии, Румынии и отчасти даже в Венгрии, в некоторых других странах Россия ассоциируется с позитивными событиями прошлого — освобождением от османского владычества (Болгария, Сербия, Черногория) или от нацистской оккупации и марионеточных режимов периода Второй мировой (Словакия и опять-таки балканские страны). Особый случай представляет собой Германия, где до сих пор сильно чувство исторической вины за преступления нацистского режима, а Россия считается главной его жертвой, хотя пропорционально сильнее всего от немецкой оккупации пострадали Беларусь, Польша и Украина.
Как бы то ни было, распространенность этих взглядов, за исключением, пожалуй, трех стран Центральной и Восточной Европы и балканского региона — Болгарии, Сербии и Словакии — невелика. Несмотря на многолетнюю прокремлевскую политику правительства Орбана, более 60% венгров, по данным прошлогоднего опроса, относятся к России негативно; позитивное отношение к ней выразил 21% респондентов.
В отличие от СССР и в какой-то мере Российской империи, сегодняшняя РФ не воспринимается как полноценная «цивилизационная альтернатива», а скорее как нечто вроде глобального трикстера, ставящего палки в колеса либеральному миропорядку. Даже в традиционно русофильской Болгарии, по данным опросов, соотношение сторонников западной интеграции (в ЕС и НАТО) и союза с Россией — 45:22.
Заблудившаяся страна
Большей катастрофой, чем надменная политика путинской России в отношении бывших стран восточного блока, стала только ее политика на украинском направлении. Причины катастрофы те же, но в случае с Украиной они проявились с многократно большей интенсивностью. Возрождение самых примитивных и темных имперских мифов, недостаток политического и экономического прагматизма и полная аморальность при принятии важнейших политических решений — вот неполный список факторов, которые привели руководство России к развязыванию бессмысленной и преступной войны.
Кошмарные последствия этой войны для Украины в основном ясны уже сегодня, когда боевые действия, увы, еще не закончены. Последствия же для России проявляются постепенно, но со временем их будет становиться все больше.
К их числу относится и расставание с Европой — временное оно или окончательное, покажет будущее.
Речь не только о том, что РФ уже стала младшим партнером Китая, всё более зависимым от юго-восточного соседа политически и экономически. И не только о том, что, как и когда бы ни завершилась война, прерванные экономические и культурные связи между Европой и Россией не возродятся немедленно, а многие не будут восстановлены вовсе. И даже не о том, что Украина на долгие годы останется страной, враждебной России, — и это более чем объяснимо, неизбежно и по-своему справедливо.
Речь о «рве с крокодилами» между Россией и Европой, о котором можно иногда прочесть в сетевых дискуссиях. Реально, физически он, может, и не возникнет, крокодилам холодно в не самом уютном восточноевропейском климате. Хотя заграждения на границах Польши, стран Балтии и Финляндии с РФ и Беларусью уже возведены. А вот ментальный, психологический «ров» существует в очень многих головах по обе стороны этих границ, и засыпать его будет непросто. Особенно учитывая, что война использована Кремлем для насильственной гомогенизации общества: значительная часть «русских европейцев» была вынуждена покинуть страну, а многие оказались за решеткой.
Сравним две цитаты. Весной 2003 года Борис Немцов, на тот момент лидер партии «Союз правых сил», говорил: «Первый приоритет – сближение с Европейским Союзом, в первую очередь в экономической сфере. Предполагается создание единого экономического пространства и зоны свободной торговли как реальный шаг на пути интеграции России в Европу. Вторая проблема – безвизовый въезд в Шенгенскую зону… Полноценная интеграция России в Европу невозможна без приближения к созданию безвизовой зоны от Атлантики до Тихого океана. И хотя сейчас данная идея, может быть, звучит несколько оптимистично, это принципиальная задача, не менее важная, чем экономическая интеграция».
Ровно 20 лет спустя, в 2023 году, уже в разгар войны против Украины, отставной, но в прошлом весьма влиятельный деятель путинской администрации Владислав Сурков предавался в одной из своих статей следующим мечтам: «Наша победа изменит и нас, и так называемый Запад. Явится новым шагом к интеграции Великого Севера, где наша страна будет выступать как солидер глобального триумвирата». В состав этого «триумвирата» Сурков включил США, Россию и Европейский Союз — но, естественно, на условиях, продиктованных победоносной Москвой.
Судя по дипломатическим маневрам Кремля вокруг администрации Дональда Трампа, от подобных планов, но уже только в отношении США, в Кремле не отказались и сегодня. Их шансы на успех вряд ли велики просто потому, что у Вашингтона, как и у Пекина, нет особых оснований видеть в Москве равноправного и столь же сильного партнера. А к разрушению остатков миропорядка, не основанного исключительно на примате силы и законе джунглей, нынешняя РФ сама приложила руку.
Можно сказать, что в последние три десятилетия вновь, как и в начале ХХ века, потерпели крушение попытки скоординировать логику российской истории с географическим статусом России. Это статус крупной, влиятельной, но в первую очередь восточноевропейской страны — по структуре общества, большинству социальных проблем, культурному консерватизму, сочетающемуся с сильной атомизацией общества, и т. д. Страны крайне сложной, но не то чтобы аномальной, а скорее заблудившейся в собственной истории и географии.
Сторонники «особого пути страны-цивилизации» одержали победу — хотя они явно представляли себе ее несколько иначе. Но, как гласит старая истина, разумному человеку стоит опасаться исполнения своих желаний.
