Вторая из четырех статей. Первая – здесь.
Представьте, что вы просыпаетесь утром — идете на работу — пишете статью — читаете лекцию — совершаете обычные действия, какие делали вчера, позавчера, год назад. Ничего не изменилось в том, что вы делаете. Но изменилось то, как это интерпретируют.
Вчера это была академическая свобода. Сегодня — подрыв суверенитета. Вчера это было право на свободу слова. Сегодня — может быть нарушение единства народов. Как вы узнаете об этом? Не из закона. Закон не изменился. Конституция та же. Статья 29 про свободу слова никуда не делась. Вы узнаете из звонка. Из письма. Из вызова. Из того, что коллега вдруг стал холоден. Граница пришла к вам. А вы стояли на месте.
Ярославль, 2025: когда ссылка на сайт становится проблемой
2025 год. Ярославль. Помощница ректора Ярославского театрального института (имени Ф. Шишигина) — Волохнович Наталья Рудольфовна. Человек занимается документами, отчетами, проверками. Не ученый, не профессор — администратор сайта театрального вуза. Приходят сотрудники ФСБ с проверкой сайта вуза. Рутина. Проверяют рабочие программы, по которым учатся студенты. В одной из них обнаруживается ссылка на British Council — благотворительную организацию, продвигающую английский язык в 110 странах мира, в том числе и России. Хорошая практика — опираться на ведущих специалистов мира, на авторитетные экспертные организации. Так было принято. В России British Council работал почти два десятилетия, до 5 июня 2025 года, когда Генпрокуратура РФ не объявила его «нежелательной организацией».
3 сентября 2025 года проверяющие находят ссылку на British Council, Наталья Рудольфовна получает выговор. А после — и дело об «участии в деятельности организации, признанной нежелательной». Она не понимает. Как можно участвовать в деятельности организации не получая зарплату, не имея рабочих обязанностей и даже не зная имен руководства, не вступая с ним в контакт? В каком документе написано, что ссылка (одна из тысяч на сайте вуза) доказывает ее участие в деятельности «нежелательной организации»? Покажите пункт.
Пункта нет.
Есть «понимание контекста». Есть «нынешние условия». Есть «неуместность» ссылки. Можно ли ссылку на «нежелательную организацию» истолковать как подрыв суверенитета? Оказывается, можно. Указ № 809, пункт про суверенитет. Вот он. Наталья Рудольфовна получает выговор (а после и административное дело, и штраф) за то, что предыдущие 20 лет считалось совершенно нормальным. Она продолжает работать. Но теперь проверяет документы иначе — не только по регламенту, но и по «ощущению».
А вдруг вот эта ссылка вызовет вопросы? А вдруг вот этот термин кому-то покажется подозрительным? Нельзя просчитать. Проще перестраховаться. Попросить убрать. «На всякий случай». Это и есть превентивная самоцензура.
Система не запретила ссылаться на вообще все иностранные сайты. Нет, все намного тоньше и эффективнее. Система создала зону неопределенности, в которой любая ссылка, любой документ, факт или цитата могут быть истолкованы как проблемные — и люди сами начинают себя ограничивать. Не из страха перед конкретным наказанием. Из усталости от непредсказуемости.
Но это взрослый человек. А что происходит, когда та же логика применяется к детям?
Уфа, февраль 2026: когда дети пишут про жизнь
2026 год, февраль. Уфа. Школа. Акция «Письмо солдату». Дети пишут письма тем, кто на фронте. Добровольно — просто предложили. Кто-то пишет про погоду, кто-то рисует рисунки.
А кто-то написал: «Берегите себя. Жизнь — самое главное». Учительница по имени Алсу Аксенова прочитала и велела переписать.
Ребенок не понял. Как это неправильная ценность? В указе № 809 жизнь — первый пункт. Самый первый в списке традиционных ценностей. Учительница объяснила. Да, жизнь — ценность. Но есть еще служение Отечеству. Это тоже в списке. И в данном контексте — когда пишешь солдату, — правильно писать не «берегите себя», а «служите Родине». Потому что «берегите себя» может быть истолковано как призыв беречь свою жизнь больше, чем выполнять долг. Ребенок переписал. Убрал «берегите себя». Написал что-то про Родину.
Учительница, возможно, и не хотела травмировать ребенка. Она просто устала. Маленькая зарплата, большая нагрузка, постоянные проверки. Она знала: если эти письма увидят проверяющие, будут вопросы именно к ней. Почему дети пишут про «берегите себя»? Кто их этому научил?
Проще сразу поправить. Ребенок получил урок — не из учебника, из жизни. Урок, что слова значат не то, что они значат. Они значат то, как их истолкуют, а толковать можно сегодня так, а завтра иначе. Что даже если ты следуешь правилам — это не защищает. Есть и другие пункты. И в зависимости от того, кто смотрит и как настроен проверяющий, применят один пункт или другой. Можно говорить правильные слова, а внутри думать свое.
Провинциальная школа, 2022–2023: учитель живёт в расколе
2022–2023 годы. Провинциальная школа. Завуч по воспитательной работе. Антивоенные взгляды. Но каждый день — на работу. Организует «Разговоры о важном». Поднятие флага. Уроки мужества. Открывает презентацию про «СВО», делает фото для отчета — начальство проверит. Закрывает. Заменяет остальные слайды на свои. И говорит детям про мужество говорить правду. Ночью — с коллегами рисует на военных объектах «Нет войне». Кидает листовки.
Приходит разнарядка: открыть ячейку «Движения первых». Срочно. Снимает седьмые классы с уроков, надевает на них форму с российским флагом, фотографирует, отправляет отчет. Дети продолжают танцевать те же танцы, что вчера. Просто теперь это называется по-другому. Форма изменилась. Содержание осталось.
Разнарядка: плести маскировочные сетки. Собирать посылки на фронт. Возложить цветы к памятнику участникам «СВО». Рядом — мемориал Великой отечественной. Выступающие сравнивают две войны. Родственники погибших плачут. Бюджетники стоят молча. Она не может отказаться — она завуч. Не может сказать правду — небезопасно. Не может даже показать, что ей тяжело.
Возлагает гвоздики. Понимает: это самый кошмарный момент за весь год. Где ее красная линия? Она сама не знает. Митинги — отказалась. Письма солдатам — участвовала. Сетки — плели. Беженцам из Украины помогала – волонтером. Учила детей, которых заставляли петь российский гимн, хотя их дома бомбили. Одна девочка из Мариуполя не хотела петь. Другие дети говорили ей: «Пой про себя украинский, а так просто рот открывай».
Рот открывай. А про себя — пой другое.
Не сопротивление. Не коллаборационизм. Нечто третье: жизнь в расколе. Когда ты одновременно и внутри системы, и против нее. Когда «встраиваешься, чтобы больше сделать изнутри» — но каждый день отдаешь системе по кусочку себя. Система не требует веры. Требует участия. Поднять флаг. Спеть гимн. Возложить цветы. Сделать фото для отчета. А что ты думаешь — твое дело. Но когда человек каждый день живёт в расколе между тем, что делает, и тем, во что верит — что-то происходит с его способностью различать, где кончается роль и начинается он сам. Граница смещается. Постепенно. Незаметно. По миллиметру. Но смещается.
Она продержалась год. Потом уехала. Возглавила частную школу за границей. «Не могу сказать, что ушла из-за войны», — говорит она. Были и другие причины. Но ушла.
А сколько таких людей еще внутри?
Мессенджер Max, февраль 2026: когда система жрет своих
Февраль 2026 года. Мессенджер Max. Разработанный по заказу государства как безопасная альтернатива иностранным платформам. Логика понятна: раз Telegram и WhatsApp — иностранные, значит небезопасные. Нужен свой. И вот этот мессенджер начинает блокировать контент. Какой? Ссылки на Соловьева, на Матвиенко, на RT и «РИА Новости» — помечает как «небезопасные».
Соловьев — пропагадист. Матвиенко — председательница Совета федерации. RT — государственный канал. РИА — государственное агентство. Это свои. Самые что ни на есть лояльные. Почему их блокирует государственный мессенджер? Потому что так работает алгоритм, рандомно. Ему дали задачу: проверять контент на соответствие традиционным ценностям. Алгоритм взял список ценностей из указа № 809. Попытался понять, что такое «безопасно».
И начал блокировать — по каким критериям, не знает никто.
Даже те, кто создавал алгоритм, не могут объяснить, почему он принял именно такое решение. Нейросеть — черный ящик. Автоматизация хаоса. Восемнадцать пунктов в указе противоречат друг другу — человек способен объяснить это интуитивно, ситуативно. Для алгоритма это в принципе невозможно, так как он не понимает контекст и работает по формальным признакам.
А когда формальных критериев нет — когда есть только «традиционные ценности», которые противоречат друг другу — алгоритм выдает такой результат. Сегодня блокирует Соловьева. Завтра — разблокирует. Послезавтра — заблокирует снова. Не из злого умысла. Из непонимания задачи. Потому что задача — интерпретировать подвижные границы — в принципе не решается алгоритмически. Раньше человек мог хотя бы попытаться понять логику чиновника: поговорить, объяснить, доказать. Теперь он сталкивается с алгоритмом. А с алгоритмом не поговоришь.
Это новое измерение неопределенности. Раньше ты не знал, как истолкуют твои слова, — но знал, что толковать будет человек. Теперь не знаешь даже этого. Человек или машина примет решение. И если машина — то по какой логике. Система создала инструмент для контроля. Инструмент вышел из-под контроля и начал блокировать тех, кого блокировать не нужно. Когда границы подвижны настолько, что их не может определить даже машина, специально обученная их определять, — это признак того, что граница перестала быть границей.
Но история с Max — не только про алгоритм. В феврале 2026 года председатель совета Фонда развития цифровой экономики Герман Клименко объяснил в «Парламентской газете», зачем замедляют Telegram: «Чтобы мессенджером перестали пользоваться, нужно разрушить социальные связи».
Задача — чтобы из тысячи контактов 900 перестали работать.
Это называется «разрушение социального графа». Сказано без извинений, в парламентском издании. Мах блокирует Соловьева по недоразумению. Telegram замедляют намеренно. Цель одна: человек без горизонтальных связей не координируется, не объединяется, остается один на один с системой. Подвижные границы работают на уровне контента. Разрушение социального графа работает на уровне самой возможности коммуникации. Это следующий уровень той же архитектуры.
Государственная Дума, февраль 2026: когда обсуждают магов
Февраль 2026 года. Государственная дума. Круглый стол «Духовные угрозы традиционным ценностям». Участники: депутаты, эксперты, представители церкви. Тема: маги, гадалки, экстрасенсы, сатанизм.
Логика такая. Традиционные ценности — приоритет духовного над материальным. Православие — часть традиционной культуры. А маги и гадалки — оккультизм. Противоречит православию. Значит, подрывает традиционные ценности. Нужно контролировать. Один из депутатов предлагает: ввести лицензирование. Кто хочет заниматься «духовными практиками» — должен получить разрешение от государства. Сдать экзамен. Доказать, что его практика соответствует традиционным ценностям. Комиссия из представителей церкви и «экспертов по традиционным ценностям» — тех, кого назначит государство, — выдаст или не выдаст разрешение.
Механизм универсален. Сегодня применяется к магам. Завтра — к психологам. Послезавтра — к врачам, учителям, журналистам. Любую профессию можно проверить на «соответствие традиционным ценностям». И сделать любой вывод. Потому что критерии размыты.
Восемнадцать ценностей противоречат друг другу — и можно выбрать ту, которая нужна прямо сейчас.
Но вот что поразительно. На том круглом столе всерьез, два часа, обсуждали: можно ли отличить «настоящего» мага от «шарлатана»? Один эксперт предложил проверять результаты. Другой возразил: как проверить, может, любимый вернулся сам? Третий предложил различать «традиционные» методы (молитвы, иконы) от «нетрадиционных» (карты Таро, руны). В какой-то момент забыли, что обсуждают то, чего не существует. Магии не существуют — нет доказательств, что магия работает. Но Дума обсуждала, как их лицензировать – тех, кто не существует. Симптом, а не комедия.
Подвижные границы требуют постоянного определения — где граница сейчас. Нужны люди, которые будут ее демаркировать каждый раз заново.
Появляются вакансии «ценностного аналитика» — человека, который за двести тысяч рублей в месяц будет решать, соответствует ли ваш проект традиционным ценностям. По каким критериям? По своему пониманию. Которое зависит от того, как он истолкует восемнадцать пунктов. А кто проверит его понимание?
Никто. Потому что правильной интерпретации не существует.
Вишневский и Мосин: когда Конституция существует формально
Осень 2024 года. Депутат Борис Вишневский дает интервью иностранному журналисту. Использует конституционное право на свободу слова. Его лишают мандата — за подрыв «единства народов России». Конституция не отменена. Статья 29 в силе. Но появился параллельный механизм интерпретации: даже если ты следуешь Конституции, тебя могут обвинить в нарушении ценностей. А что сильнее — зависит от того, кто сидит в суде.
27 февраля 2026 года. Екатеринбург. Алексей Мосин, доктор исторических наук, специалист по истории репрессий, шестьдесят восемь лет. Возлагает цветы к памятнику основателям города на площади Труда – в память об убийстве 11 лет назад в Москве Бориса Немцова. Задержан. Протокол: организация несогласованного мероприятия. Один человек, даже с букетом цветов — это не мероприятие. Мероприятие по закону — собрание, демонстрация, акция: много людей, организация, лозунги, плакаты. Но его поступок суд квалифицировали иначе.
Логика такая: он возложил цветы в память политика, который был в оппозиции. Значит, выразил политическую позицию. Выражение политической позиции в публичном месте — мероприятие. Мероприятие не было согласовано. Нарушение.
Тот же самый человек в тот же самый день мог возложить цветы к памятнику Великой Отечественной — и это было бы «правильно». К месту, где традиционно в Екатеринбурге поминают Немцова — «неправильно». Не действие определяет статус. Смысл, который в него вкладывают. Историк, который изучает репрессии, — репрессирован за цветы. Шестьдесят восемь лет. Ночь в отделе полиции, 9 суток ареста. За что? За то, что граница пришла к нему. А он стоял на месте.
2022–2025: когда люди уходят не от репрессий
2022–2025 годы. Массовый отъезд ученых. Не диссидентов, не политических активистов — просто ученых. Математиков, физиков, биологов, программистов. Почему они уезжают? Не потому что арестовывают или запрещают работать. Уезжают, потому что не могут планировать будущее.
Представьте: пишете заявку на грант для своего исследования, и нужно описать проект на пять лет вперед. Но вы не знаете, будет ли через год доступ к базам данных, которые нужны для вашей работы. Математик не может получить arXiv без VPN — а завтра VPN могут запретить окончательно. Биолог подал заявку на грант по генетике — а вдруг ее признают «неприоритетной» из-за «духовных ценностей»? Физик сотрудничает с лабораторией в Германии — а вдруг такое сотрудничество истолкуют как подрыв суверенитета?
Вы работаете в области квантовой физики. Как квантовая физика связана с традиционными ценностями? Никак. Но завтра может появиться комиссия, которая решит проверить — а соответствует ли ваш проект «приоритету духовного над материальным»? Как квантовая физика может соответствовать или не соответствовать этому критерию? Непонятно. Но критерий есть. И его можно применить — если граница сдвинется.
Ученый из Москвы уезжает в Германию. Не потому что боится ареста — он просто знает: в Германии через год его лаборатория будет работать. Через пять лет — тоже. В России он этого не знает. Граница подвижна. Сегодня можно. Завтра может быть нельзя.
Тихий исход.
Без громких заявлений. Без политических манифестов. Просто люди собирают вещи и уезжают. Потому что устали от неопределенности. Потому что могут. Потому что их ждут. Система теряет не диссидентов. Теряет профессионалов. Тех, кто мог бы работать, создавать, развивать. Но не может — потому что не знает, где проляжет граница завтра.
Подвижные границы работают эффективно для краткосрочного контроля. Но разрушительно для долгосрочного развития. Можно заставить людей молчать через неопределенность. Но нельзя заставить их исследовать, создавать, строить планы, если правила меняются без предупреждения. Наука требует стабильности. Культура требует свободы.
Подвижные границы дают контроль — но убивают то, что контролируют.
Что остается от человека
Мы прошли через семь случаев. Администратор сайта с British Council. Ребенок с письмом. Завуч, живущий в расколе. Max, блокирующий Соловьева и РИА «Новости». Дума, обсуждающая магов. Вишневский с иностранными журналистами и Мосин с цветами. Ученые, уезжающие не от репрессий, а от неопределенности. Каждый из них – иллюстрация одной и той же логики.
Человек пытается сделать что-то нормальное, обычное, легальное, но сталкивается с тем, что нормальность и легальность — больше не гарантии. Что происходит с человеком, когда он каждый день живет в таком мире?
Первое, что происходит, — превентивная самоцензура. Не из-за запрета, а из-за «а вдруг». Проще убрать ссылку на иностранный сайт. Переписать письмо. Не давать интервью. Не возлагать цветов. Не строить долгосрочных планов. Система не запрещала. Человек сам себя ограничил — из усталости от необходимости каждый раз просчитывать непросчитываемое.
За ней — расщепление. Человек разделяет «что я думаю» и «что можно говорить». Завуч ночью рисует «Нет войне», днем ведет урок «мужества». Ученый публично поддерживает, частно сомневается. Учительница требует от ребенка переписать, сама понимая абсурдность требования. И постепенно граница размывается. Человек теряет способность различать, где его настоящее мнение, а где защитная маска.
И наконец — апатия. Тихий отказ играть. Человек перестает пытаться — потому что не знает, как истолкуют его действия завтра. Делает минимум. Живет «по инструкции», формально выполняя требования, но не вкладывая души. Потому что вложить душу — значит рискнуть. А рисковать он устал. Система получает формальное исполнение. Люди делают что положено. Отчеты заполняют. На мероприятия ходят. Говорят что положено.
Это работает, пока большинство защищено от прямых издержек войны. Как показывает Наталья Савельева, система держит легитимность не через убежденность, а через неравное распределение рисков: большинство не трогают — платят конкретные группы. Когда граница сдвигается и война приходит лично — появляется «Путь домой».
Но внутри — пустота. Или что-то вообще другое, чего никогда не покажут. Опасно.
Есть логика, которая делает все это возможным, — и она не нова. Когда власть присваивает себе право определять «допустимые потери», она совершает одну конкретную операцию: переводит граждан из субъектов права в управляемый ресурс. Не жестокость — расчет. Не злоба — статистика. Именно так рассуждают об убыли стада: сколько голов допустимо потерять за зиму, чтобы поголовье восстановилось к лету. Стадо не возражает. У него нет имен — только численность.
Советский опыт показал, куда ведет этот язык: Вавилов, Королев, Тухачевский в нем — не люди с биографиями, а издержки процесса. Указ № 809 не воспроизводит тот террор. Но он воспроизводит ту же операцию на другом уровне: когда противоречивые ценности даны сверху, а человек обязан им соответствовать — он перестает быть субъектом и становится объектом проверки. Не та же катастрофа. Но тот же язык.
Управляемая энтропия в действии — о чем и говорила теория. Никаких арестов, никаких прямых репрессий. Каждый изолирован в своей персональной зоне неопределённости. Каждое утро решает заново: рискнуть или промолчать? И устаёт от этого решения настолько, что выбирает молчание. Не из идеологии. Из усталости.
Граница пришла к ним. Они стояли на месте. Но теперь они стоят на другом месте, не сдвинувшись с места.
И не замечают этого.
