Кажется, репрессии в России только нарастают. Но правозащитные данные показывают обратное: уже год число новых политически мотивированных дел остается на одном уровне — около 500 в квартал.
В докладе «Барометр репрессий» за первые три месяца 2026 года исследователи правозащитного проекта «Поддержка политзаключенных. Мемориал» прямо говорят:
Похоже, текущий уровень репрессий российские власти воспринимают как оптимальный.
500 дел в квартал для страны с населением около 140 млн человек — совсем немного (дел об убийствах заводится примерно 2000 в квартал). Репрессии не затрагивают большинства — для сравнения: в 1937–1938 годах в СССР (с населением примерно 162 млн человек) по делам о «контрреволюционных преступлениях» было арестовано более 1,37 млн человек, из них около половины расстреляны.
Но современные репрессии выполняют ту же роль, что и массовые советские, – создают ощущение всемогущей карающей государственной длани и эффективно меняют поведение миллионов. Почему?
Дело в том, что репрессии в России хоть и не затрагивают каждого, но делают любого потенциальным объектом преследования. Политические дела становятся оружием устрашения населения не за счет размаха, а за счт непредсказуемости.
Одни и те же действия совершают сотни тысяч, если не миллионы людей. В соцсетях можно найти огромное количество комментариев, которые при желании могут быть квалифицированы как «фейки», «дискредитация» армии или «оправдание терроризма».
Но уголовные дела возбуждаются против немногих — и именно эта выборочность делает систему особенно эффективной: невозможно предсказать не столько границы допустимого, сколько момент, когда государство решит применить наказание.
Та же логика действует и в делах об «экстремистской символике», к которой сегодня относят множество вещей — от логотипов штабов Навального до пентаграмм. В реальности такие изображения можно найти в социальных сетях множества пользователей, но уголовные дела возбуждаются лишь в отдельных случаях.
Каждое такое дело работает как сигнал: формально правила существуют, но на практике они применяются выборочно — и никто не может быть уверен, что не окажется следующим.
Государство сейчас не может посадить миллионы, но этого и не надо. Достаточно сажать сотни в непредсказуемом порядке, чтобы создать ощущение, что сесть может каждый.
На это играют и формулировки самых популярных репрессивных статей: они предельно размыты, и даже юристы не всегда могут просчитать последствия простых поступков. Для большинства же людей в логика самосохранения такова: лучше ничего не делать, чтобы точно не нарушить какой-нибудь закон.
Хороший пример – случаи с «иностранными агентами». Закон не запрещает их репостить и даже не обязывает обычных пользователей (не СМИ) ставить маркировку при цитировании, но из-за большого количества ограничивающих законов и существования других «токсичных» статусов люди боятся лишний раз цитировать или репостить «иноагентов».
Страх в первую очередь формируется у наиболее информированных и вовлеченных людей — тех, кто читает новости в независимых СМИ и следит за правозащитными медиа. Осознавая риски, они начинают туманнее высказываются, реже участвуют в публичных дискуссиях, отказываются от активного участия.
Жертвами же непредсказуемых репрессий все чаще становятся обычные люди, которые не информированы в достаточной степени о репрессиях. Они пишут комментарии или публикуют посты во «В Контакте», не воспринимая это как риск.
Иными словами, система одновременно снижает публичную активность наиболее заметных — и продолжает производить новые дела за счет тех, кто не осознает опасности.
В воображаемой «тотальности» репрессий большую роль играю СМИ — как провластные, так и независимые, хотя большинство из тех самых 500 дел в квартал не освещаются или почти не освещаются. Информация о задержаниях часто вообще не попадает в паблик, а про некоторые пишут только силовые ведомства или государственные ТАСС и РИА «Новости». Но отдельные абсурдные и явно несправедливые дела получают настолько широкое освещение — взять хотя бы историю с кальяном на пасхальном куличе – что абсурдностью своей нагнетают страх непредсказуемости репрессий.
В этой логике отдельным направлением в работе силовиков выглядят уголовные дела против уехавших общественных деятелей — писателей, актеров, блогеров, политиков, телеведущих. Практического смысла в этих репрессиях нет, едва ли кого-нибудь из этих людей выдадут из Европы, где они поселились. Но такие дела получают большой резонанс — и это дополнительно работает на создание атмосферы страха: раз не щадят знаменитостей, то уж чего ждать простым смертным?
Итак, современным российским репрессиям вовсе не обязательно становиться массовыми. Их эффективность держится на сочетании непредсказуемости и демонстративности: большинство дел остаётся почти невидимым, но отдельные истории превращаются в сигнал для всех остальных.
Если правозащитники правы, и власти действительно воспринимают нынешний уровень репрессий как «оптимальный», то возможно, именно потому, что большего и не требуется. Не нужно сажать миллионы, чтобы напугать миллионы. Достаточно поддерживать постоянный поток дел и время от времени показывать обществу, что следующим может оказаться кто угодно.
