И никаких признаков того, что дело идет к заключению действительно крупной сделки, то есть принципиальному изменению характера американо-китайских отношений, пока не наблюдается. Нет серьезного продвижения по Тайваню, экспортным ограничениям, архитектуре безопасности в Азии или долгосрочному снижению стратегического соперничества между двумя державами.
Источник нестабильности
Это следствие не только глубоких политических расхождений — даже во времена кризисов между США и СССР удавалось находить взаимоприемлемые решения, — но и беспрецедентно для мировой политики большой, если не определяющей, роли личного стиля Трампа. Резкие смены позиции, импульсивные заявления, публичное давление через медиа, склонность воспринимать международную политику как продолжение персонального шоу и систему личных отношений делают президента США крайне сложным партнером для серьезных долгосрочных соглашений.
Само по себе это показательно. Трамп десятилетиями создавал вокруг себя образ политика и бизнесмена, способного добиваться крупных соглашений там, где остальные оказываются бессильны. Однако в реальной международной политике все чаще возникает противоположное впечатление: крупнейшие мировые игроки попросту не готовы связывать стратегически значимые договоренности с крайне непредсказуемым американским руководством.
Пекин мыслит категориями десятилетий, постепенного накопления преимуществ и стратегической устойчивости. Китайская политическая культура настороженно относится к импровизации, эмоциональности и хаотичности в международных делах. Трамп в глазах китайского руководства выглядит не как сильный переговорщик, а скорее как источник нестабильности и риска. С ним можно вести тактические контакты, но крайне трудно выстраивать долгосрочную архитектуру отношений.
С Россией ситуация выглядит несколько иначе, но логика во многом схожа. В западной политической и экспертной среде распространено представление, будто проблему российско-американских отношений можно решить через поиск некой «формулы договоренности», учитывающей интересы Москвы.
Затруднение, однако, заключается в том, что едва ли не большинство западных представлений о целях и логике российского руководства остается поверхностной или ошибочной. Российскую политику часто пытаются интерпретировать через привычные западные категории — безопасность, компромисс, экономическую рациональность, — тогда как для Кремля на первый план выходят задачи внутренней устойчивости режима и представления о собственном месте в мировой иерархии.
Но даже если предположить возможность некой большой сделки между Москвой и Вашингтоном, возникает вопрос: насколько российское руководство вообще готово доверять американской стороне в долгосрочной перспективе.
После возвращения Трампа в Белый дом в Москве действительно возникли ожидания, что появляется окно возможностей для серьезного пересмотра американской политики, однако эти ожидания так и не оправдались. Несмотря на громкие заявления о способности быстро завершить войну, давление на Зеленского, критику американской помощи Украине и многочисленные сигналы о готовности к переговорам, никакого реального стратегического разворота в отношениях с Россией так и не произошло. Более того, политика Трампа все больше производит впечатление импульсивной, противоречивой и плохо просчитанной. Это касается не только России и Украины, но и других направлений — от Венесуэлы до Ирана, где резкие заявления, угрозы, попытки давления и последующие колебания нередко сменяют друг друга без ясной долгосрочной линии.
Показательно и то, как быстро исчезают даже наиболее громко анонсированные инициативы. Еще совсем недавно с большой помпой обсуждался так называемый Совет мира — проект, ориентированный на создание вокруг Трампа образа великого миротворца и архитектора нового международного урегулирования. В медийном и политическом пространстве ему пытались придать едва ли не историческое значение. Однако прошло совсем немного времени, и о нем перестали вспоминать даже прежние сторонники. Само по себе это хорошо иллюстрирует одну из главных проблем нынешней американской политики: громкие декларации и эффектные политические жесты ни во что не воплощаются. Все уходит, как говорится, в свисток.
Путин же по-прежнему мыслит категориями долговременного раздела сфер влияния и нового мирового устройства — своеобразной «Ялты 2.0». Но подобные конструкции возможны лишь тогда, когда существует уверенность, что достигнутые договоренности будут соблюдаться годами или десятилетиями. Трамп же производит прямо противоположное впечатление: сегодня он может обещать быстрое урегулирование, завтра — угрожать санкциями или менять позицию под влиянием внутриполитической конъюнктуры.
Недоговороспособный партнер
Характерным примером подобной непоследовательности стала история с Ираном. Трамп в 2018 году вышел из ядерной сделки, заявляя, что она слишком слаба и невыгодна для США. Теперь же Вашингтон фактически пытается добиться от Тегерана той же базовой цели — ограничения иранской ядерной программы и нового режима контроля, — но уже после разрушения прежнего соглашения, многолетней политики максимального давления и прямой военной эскалации.
По сути дела Вашингтон сначала сам разрушил пусть и несовершенный, но работавший механизм ограничений, а теперь пытается добиться примерно того же результата, но уже в куда более сложных и опасных условиях.
Проблема доверия к США сегодня выходит далеко за пределы отношений с Китаем, Россией или Ираном. Все больше вопросов возникает и у американских союзников.
Показательной в этом смысле стала история вокруг программы PURL (Prioritized Ukraine Requirements List — «приоритетный перечень украинских потребностей»). Европейские страны исходили из того, что выделяемые ими средства предназначены прежде всего для поддержки Украины через закупку американского оружия. Однако затем выяснилось, что Пентагон использует часть этих средств для восполнения собственных запасов и финансирования собственных потребностей. Формально это объясняется необходимостью поддержания общей оборонной устойчивости США, однако в Европе подобная практика вызвала все больше вопросов о том, насколько союзники вообще контролируют использование своих средств.
Еще более болезненно эти вопросы проявились в истории со швейцарскими заказами F-35 и Patriot. Контракты на закупку 36 F-35A и пяти батарей Patriot были подписаны в 2022 году. В 2026 году США уведомили Берн о долговременной задержке поставок истребителей и комплексов Patriot из-за изменения производственных приоритетов и растущих потребностей самих США, а также о существенном росте стоимости самих систем.
Все это вызвало в Швейцарии дискуссию о зависимости от американских систем, контроля над собственными оборонными расходами и надежности Вашингтона как долгосрочного партнера.
К этому добавляются и постоянные угрозы самого Трампа в адрес союзников и партнеров США. Речь идет и о заявлениях по поводу возможного выхода США из НАТО, и о регулярных угрозах прекратить помощь Украине, и о крайне агрессивной риторике в отношении Дании и Гренландии, где Трамп фактически ставил под сомнение статус территории союзника по НАТО. Похожие подходы проявляются и в отношении стран Латинской Америки — от Кубы до Панамы и Колумбии, — где все чаще звучит язык давления, угроз и демонстративного пренебрежения суверенитетом других государств.
Все эти примеры — Китай, Россия, Иран, PURL, швейцарские контракты, угрозы союзникам — на самом деле указывают на одну и ту же проблему. Речь идет не о разовых ошибках, не о неудачном стечении обстоятельств и не о «жестком стиле переговоров», как это часто пытаются представить сторонники Трампа. Речь идет о разрушении доверия к способности США обеспечивать устойчивость и предсказуемость собственной политики.
Для серьезных международных соглашений недостаточно экономической или военной мощи. Недостаточно даже готовности применять давление или силу. Необходима уверенность в том, что договоренности не будут пересмотрены через несколько месяцев из-за перемены настроения президента или внутриполитического скандала.
Именно здесь и возникает главный парадокс. Трамп строил свой политический образ вокруг идеи «искусства сделки», однако своим эксцентричным, хаотичным и импульсивным поведением делает недоговороспособным прежде всего самого себя. А вместе с ним все менее результативной и все более бесплодной становится и американская дипломатия в целом.
Это, в свою очередь, делает ситуацию в мире еще менее стабильной и прогнозируемой. Когда дипломатия неспособна достигать поставленных целей, возрастает искушение компенсировать дипломатическое бесплодие другими инструментами: санкциями, тарифными войнами, политическим и экономическим принуждением и прямой военной силой.
Иными словами, рост недоговороспособности США повышает общий уровень международной напряженности. Чем хуже работают механизмы долгосрочных договоренностей и взаимного доверия, тем выше вероятность того, что конфликты будут все чаще решаться через давление, эскалацию и принуждение вместо устойчивой дипломатии, что в сочетании с ростом противоречий между ведущими мировыми державами все сильней повышает риск большой войны.
