Да и узнал я о ней лишь потому, что про Брускина в Москве написал в фейсбуке приглашенный профессор Карлова университета, публичный интеллектуал Сергей Медведев. Он Брускина от души шеймит, обвиняя в нормализации путинского режима, приравнивая, таким образом, к актеру Машкову или семье Богомолов — Собчак. Голос Медведева возвышается до гнева божьего в стилистике dies irae, dies illa: «Я не желаю всей этой московской ляпоте ничего кроме прилета украинского дрона». (Авторская стилистика и грамматика сохранены. — Д. Г.)
Профессия или политика
Желать прилета дрона — новая модная тема среди тех, кому нетрудно быть богом. Медведев еще травояден: желает бомб работам, а не автору. А вот популярный врач Андрей Волна, изгнанный из России за антивоенную позицию, — он прямо оправдывает убийство украинским дроном археолога Александра Бутягина, если тот продолжит раскопки в Крыму. Это будет «справедливо», поскольку работающий в оккупированной Керчи Бутягин — «разжигатель войны».
Кейсы Брускина и Бутягина объединены больше, чем общим проклятием. Они оба о том, каков может и должен быть выбор между профессией и политикой. И профессор Медведев, и врач Волна предпочли свои профессии политике, проводимой их родиной. Заплатили за это сполна: оба в эмиграции, оба изгнанники — как, собственно, и я. Проблема в том, что они считают, будто профессию следует предпочитать лишь негодяйской политике. А я считаю, что профессию следует предпочитать.
Тут мы различаемся сильно.
С врачом Волной я спорить не буду. Польским арестом Бутягина я интересовался и даже на одном из апелляционных судов в Варшаве был. Бутягин представляется мне таким же заложником, как иностранцы, которых брал в залог (под обмен) Путин. Просто нервы у Андрея Волны ни к черту, эмоции он контролирует плохо, такое с ним не первый раз.
А вот с интеллектуалом Медведевым история интереснее. Он исходит из того, что не бывает искусства, свободного от политики — что более или менее верно, и Ленин времен «Партийной организации и партийной литературы» погладил бы его по головке. И что любое произведение искусства может быть превращено в политический лозунг, что тоже верно — бери хоть роман Горького «Мать», хоть отправку фольклорного ансамбля «Толока» в Венецию.
У меня лишь один вопрос.
Кто сказал, что единственный объект, к которому искусство апеллирует, и единственный субъект, превращающий искусство в политическое высказывание, — это государство?
Солидарность с Сусловым
Так действительно происходит в несвободных системах. Но ведь Гриша Брускин не в России, а в Америке. Да, Кремль может его выставку, вне зависимости от содержания, использовать для собственной легитимации: смотрите, у нас та же свобода, что и в США! Но это не значит, что государство — единственный адресат выставки Брускина.
Потому что (в эмиграции про это легко забыть) в России много людей, которым ненавистен режим, но которые не могут уехать. Или которые не хотят уезжать, но которым отвратительна эстетика «Русских императивов» и «Музеев героизма». Которые задыхаются в затхлости путинщины, эстетической в том числе, — как я сам стал задыхаться уже в 2010-х.
Им нужна подпитка.
Желательно — очная, а не опосредованная через запрещенный vpn по запрещаемому интернету. Я такую подпитку, порой неожиданно, в своей жизни получал.
…Конец 1970-х. Пламенеющий Брежнев. Мне 15 или 16 лет, в Ленинграде знакомые тащат на американскую выставку (кажется, в Русском музее, хотя память упорно говорит об Эрмитаже), — и я застываю перед «Автопортретом» Чака Клоуза. Это гигантская фотография: патлатый мужик с сигареткой в губах, блики в стеклах очков. Но это не фотография. Это живопись, гиперреализм. И ткань прежней жизни для меня рвется. Такого я никогда не видел! Америка! Там такое можно!
…1981-й. Брежнев догорает до углей. Война в Афганистане. Я абитуриент МГУ, у Пушкинского музея — трехчасовая очередь на выставку «Москва — Париж». И я снова шалею — от одной мысли, что Париж может быть доступен в Москве…
Работали эти выставки на нормализацию СССР?
Были они аргументом, что с советской властью можно иметь дело, что Брежнев (Суслов, Андропов, Черненко) рукопожатны?
С точки зрения идеолога Суслова, утверждавшего выставки, — да, несомненно. А с точки зрения подростка, получавшего поддержку своему бунтарству, на мнение Суслова следовало плевать. И мне непонятно, почему Сергею Медведеву так хочется с нынешними сусловыми солидаризироваться.
Разговор на языке свободы с теми, кто несвободен, — совершенно пушкинская причина, по которой я сам не перестаю следить за Россией и обращаться к живущим там. Утешение оставшихся — важная миссия политического эмигранта.
И второе. То, что несвобода для художника губительна, а свобода спасительна, — всего лишь очень красивая, но гипотеза. Мне интересно посмотреть, подтверждает ли ее практика, а если да, то относится ли это ко всем искусствам.
Времени нет
Вот почему я совершенно не против, чтобы на Венецианской биеннале был российский павильон. И я бы точно так же не был против гастролей на Западе Большого или Мариинского театров. Да, все, что я знаю и слышал, показывает, что там идет деградация с одновременной централизацией и максимализацией: все прямо как в сети «Пятерочка». Но я бы хотел посмотреть реальности в лицо. Пусть запрещенный балет «Нуреев» привезут. Сравню с берлинской постановкой!
Рытье свободными людьми вокруг России «рва с крокодилами» мне кажется скверной идеей. Изоляционизм, отсутствие знаний о мире сгубили российский демократический транзит в куда большей степени, чем хапужество приватизаторов, на котором настаивает Мария Певчих в фильме «Предатели».
И только не надо мне говорить: «Ты что, не понимаешь: пока война, для таких разговоров не время?!»
Но для человека, который покидает больницу с выписным эпикризом «рак третьей стадии», время течет несколько по-другому. Да и живу я теперь там, где до сих пор кое-где видны руины, оставшиеся после Тридцатилетней войны.
И тридцати лет ожидания у меня точно нет.
