Тем более, что единого мнения по этому вопросу в команде президента США пока по-прежнему нет. Понятно, что в случае военного решения к США присоединится и Израиль, чье руководство вряд ли пойдет на такой шаг без «зеленого света» из Вашингтона.
Так или иначе, говорить о завершении по крайней мере нынешнего этапа полномасштабного регионального противостояния американо-израильского блока при поддержке ряда арабских стран Персидского залива, с одной стороны, и блока Ирана и его радикально-исламистских прокси при поддержке России и Китая, — с другой, не приходится. Но промежуточные итоги противостояния можно оценить уже сейчас.
Какой из вовлеченных в процесс региональных и глобальных игроков вне зависимости от развития событий сможет занести в свой актив однозначный выигрыш, а какой — подсчитывать геополитические и экономические убытки.
Кому достался выигрыш?
В первые недели начавшейся 28 февраля «второй Иранской войны» ряд обозревателей не исключали, что Россия может стать одним из главных, если не самым главным выгодополучателем. Как и в ходе первой «12-дневной» войны Израиля с Ираном летом 2025 года при поддержке США и их партнеров, Москва предпочла не вмешиваться напрямую и в нынешний, намного более широкий и продолжительный конфликт, ограничившись общими заявлениями в поддержку Тегерана и критикой в адрес США и Израиля, а также предложила содействовать «продвижению мирных решений». Поддержка Россией Ирана по соглашению о стратегическом партнерстве двух стран, о котором было объявлено в январе 2025 года, и подписанных весной того же года соглашений в сфере дипломатии, экономики, гуманитарным вопросам и безопасности, в этой войне была и остается минимальной.
Позицию Москвы в начале войны довольно четко определил пресс-секретарь Путина Дмитрий Песков в виде формулы «эта война — не наша война», дав понять, что несмотря на дипломатическую солидарность с Тегераном, Москва не считает себя активным участником кампании. По его словам, Россия должна минимизировать последствия для российской экономики «тех глобальных потрясений, которые уже, мы видим, начинаются. Мы должны, наверное, обеспечивать для себя выгоду там, где это возможно, как бы цинично это ни звучало».
Как нам уже приходилось писать, в обмен на «ограниченное невмешательство» судьба дала Москве возможность получить и нечаянные дополнительные дивиденды. Помимо надежд, что массированный расход американцами ракет «Томагавк» для уничтожения иранских объектов теоретически делает менее вероятным поставки таких ракет Украине, любая длительная блокада Ормузского пролива или уничтожение экспортных мощностей нефти и газа в Персидском заливе расширяет рынок для подсанкционных российских энергоносителей.
«Москва поспешила загрузить нефть на танкеры, чтобы воспользоваться резким ростом цен на нефть, вызванным фактическим закрытием Ираном Ормузского пролива, — полагал обозреватель агентства Bloomberg. — Отмена таможенных пошлин, предоставленная Дональдом Трампом, чья администрация находится под растущим давлением из-за резкого роста цен на бензин, теперь позволяет покупателям приобретать эти баррели, не опасаясь санкций, связанных с 12-летней войной Кремля против Украины».
В самом деле, если доходы российского бюджета от нефти и газа в январе–феврале 2026 года оказались почти на 50% ниже, чем годом ранее, а дефицит бюджета достиг 3,45 трлн рублей (порядка 44 млрд долларов), более чем на 40% выше, чем в январе–феврале 2025 года, и дело шло к 10-процентному секвестру невоенных бюджетных статей, то уже в марте финансовая ситуация стала существенно улучшаться. В целом же Россия в зависимости от продолжительности конфликта могла бы получить в 2026 году от 45 млрд до 151 млрд дополнительных бюджетных поступлений. В случае, если война длится три месяца, дополнительные экспортные поступления превысят весь дефицит российского бюджета в 2025 году, а при шестимесячном сценарии Москва может получить профицит бюджета и пополнить суверенный фонд и продолжать поддерживать повышенные военные расходы.
Но не все так лучезарно. Во-первых, стоит принять во внимание, что уничтоженные американскими крылатыми ракетами (и израильскими ВВС) иранские подземные заводы, пока режим будет в состоянии, если это вообще станет возможным, возобновить их работу, в перспективе перестанут быть источником поставок оружия и боеприпасов российской армии.
Во-вторых, отказ от осуждения террористической стратегии Исламской Республики и фактическая поддержка Россией войны, которую Тегеран ведет с помощью беспилотников против ОАЭ и Саудовской Аравии, уже серьезно вредят позициям Москвы в странах Персидского залива, в том числе заставляя эти страны обращаться за помощью в обеспечении безопасности своего воздушного пространства не только к США и Израилю, но и к Украине. Не говоря уже о том, что дальнейшее усиление сотрудничества стран Персидского залива с западными державами во время конфликта может означать дальнейшее снижение российского влияния в регионе.
В-третьих, Россия получала свою долю необходимых ей подсанкционных товаров во многом благодаря схемам, разработанным Ираном, десятилетиями создававшего сети компаний и посредников в ОАЭ, Турции и Юго-Восточной Азии для обхода международных санкций. Прямое военное столкновение Ирана со арабскими странами Персидского залива вполне способно подорвать этот устоявшийся механизм. Не говоря уже о том, что агрессия Ирана может ускорить формирование и более широкой региональной коалиции для сдерживания иранских амбиций — что, надо полагать, не слишком совпадает с российскими интересами на Ближнем Востоке.
В-четвертых, самое главное: прекращение военных действий на иранском треке заставляет существенно пересмотреть наиболее оптимистичные надежды на сверхприбыли от нефтегазового экспорта, составляющих примерно пятую часть российского бюджета. По расчетам агентства Reuters, хотя государственные доходы России от нефти и газа в мае и вырастут на 39% в годовом исчислении и составят 9,8 млрд долларов благодаря мировому росту цен на нефть, бюджет России пострадает от увеличения субсидий нефтеперерабатывающим заводам в виде обратного акцизного налога и компенсационных выплат. Какую-то часть прибыли уничтожают и украинские удары по нефтяной инфраструктуре России.
Казалось бы, блокада Ормузского пролива сначала Ираном, а затем — блокада флотом США самого иранского морского нефтяного экспорта, от чего страдают Китай, Япония, Индия и другие страны Юго-Восточной и Восточной Азии, открывают дополнительные возможности для России, особенно должны увеличиться ее энергетические поставки Китаю. Некоторые ожидания такого роды были связаны с визитом президента РФ Владимира Путина в Пекин, где 20 мая подписано 42 межправительственных документа. Однако «флагманский» проект на нынешнем этапе энергетического партнерства — соглашение о китайских инвестициях в строительство газопровода «Сила Сибири — 2» и соответствующие коммерческие контракты на российские поставки подписаны не были.
В Пекине, как полагают некоторые эксперты, пока не уверены, что им нужен еще один маршрут доставки российских углеводородов при наличии уже двух имеющихся и еще не затронутых собственных нефтяных резервах. Особенно, если речь зайдет о повышении — в связи с нынешней дефицитной ситуацией — российской стороной, не имеющей других крупных рынков сбыта, традиционно низких, временами близких к демпинговым, цен. Похоже, что если не точку, то многоточие на этой истории может поставить новое падение цен на нефть после того, как США заявили о приближении к соглашению с Ираном, которое позволит вновь открыть Ормузский пролив.
Россия и Израиль
Важно также понять, какое место во всем этом раскладе занимает Израиль, и как конфликт сказывается или может сказаться на его отношениях с Россией. На протяжении последних двух десятилетий Москва балансировала партнерство (в том числе военно-техническое) с Тегераном в его противостоянии с США и Израилем и рабочие контакты с еврейским государством. В официальном или полуофициальном российском дискурсе США и Израиль часто изображаются как ключевые акторы «глобального Запада», проводящие агрессивную внешнюю политику и стремящиеся сохранить мировую гегемонию. Соответственно, международные кризисы считаются результатом действий западных держав, тогда как их «противники» с глобального юга предстают жертвами или участников оборонительной борьбы.
Москва продолжает осуждать действия Израиля и США в их нынешней войне с Ираном, но старательно избегает шагов, которые могли бы привести ее к необратимой эскалации в отношениях с Вашингтоном и Иерусалимом. Похоже, что в России (как минимум пока) не желают видеть Иерусалим среди открытых врагов. Это, впрочем, не мешает отдельным представителям российского политического истеблишмента, особенно в прокремлевских информационных кругах участвовать в антиизраильских пропагандистских кампаниях, и трудно сомневаться, что они не были санкционированы на достаточно высоком уровне.
Наличие соответствующих месседжей или «пониманий» настроений в этих кругах объясняет, например, задержание российскими силовиками не менее 40 граждан Израиля, прилетевших в московский аэропорт Домодедово рейсом из Тель-Авива — как обладателей одновременно израильского и российского, так и только израильского гражданства. Людей около пяти часов держали без воды, еды и возможности выйти в туалет, а на допросах прямо говорили, что Иран союзник России, «враг Ирана — и наш враг»; отпустили их лишь после вмешательства израильского МИД и посольства Израиля в Москве.
Другим важным индикатором происходящего можно считать настроения российской публики, существенная часть которых по прежнему формирует свое политическое мировоззрения под влиянием федеральных телеканалов. Опрос авторитетного московского Левада-центра, проведенный в конце марта, показал, что в текущем конфликте порядка 40% россиян симпатизируют Ирану и лишь 2% — Израилю и США. (53% опрошенных не выражали симпатий ни одной из сторон конфликта.)
Учитывая системный и последовательный язык вражды, укоренившийся на постсоветском пространстве после 7 октября 2023 года и, в частности, после операции «Народ как лев», новая антисемитская волна на фоне начала операции «Львиный рык» не стала неожиданностью, считает исследователь этой темы Нати Канторович. Но в противоположность реакции на операцию в июне 2025 года, на сей раз колоссальные выбросы подобных высказываний фиксировались с самого первого дня операции. К 14 марта 2026 года, то есть спустя две недели после начала войны, около 76% из 59 000 проанализированных релевантных сообщений в традиционных медиа и социальных сетях в той или иной мере содержали антисемитскую или антиизраильскую риторику. И это в противоположность 5–10% (при значительно меньшем количестве источников) в период, предшествовавший операции.
Со своей стороны, более 80% израильтян, согласно исследованию американского Pew Research Center говорило о негативном отношении к России — до 24 февраля 2022 г. образ России в глазах израильских граждан был в целом положительным. Среди репатриантов из бывшего СССР, опрошенных в декабре 2025 года популярным израильским русскоязычным новостным порталом NewsRu.co.il, более половины — 55% опрошенных назвали Россию врагом Израиля (по сравнению с 71% в 2024-м, менее половины — 49%, в 2022-м и менее трети — 32%, в 2016 году). Еще 37% опрошенных в конце прошлого года считали, что Россия — не друг и не враг Израиля, и лишь 6% назвали Россию другом. Тогда же более половины опрошенных русскоязычных израильтян признали, что на их отношение к России влияет характер ее голосования (как правило, поддержки) антиизраильским резолюциям в ООН. (52% ответили, что это голосование влияет на них «в значительной степени», а среди тех, кто считает себя патриотом Израиля, таких было 54%.)
Что касается израильского правительства, оно в той или иной мере продолжает поддерживать с Москвой впечатление business as usual, хотя «особые отношения» между премьер-министром Биньямином Нетаньяху и Путиным, сложившиеся на пике израильско-российского «медового месяца» во втором десятилетии этого века, явно остались в прошлом.
