Первое — более громкое — появилось в колонке Михаила Зыгаря для немецкого Der Spiegel 30 мая: Зыгарь писал, что, по его инсайдерской информации, руководство РФ приняло решение о восстановлении памятника Дзержинскому на Лубянской площади. Комментировавшие эту новость политические аналитикиуместно вспоминали, что за полтора месяца до этого, 22 апреля, Путин вернул академии ФСБ имя Дзержинского.
В самой идее восстановления памятника нет уже никакой принципиальной новизны — архивы российских СМИ насчитывают около десятка таких инициатив, предпринимавшихся с начала 2000-х годов. Как точно заметила Екатерина Шульман, нынешняя инициатива прекрасно резонировала с очередным витком усиления репрессивной политики государства.
Вторая новость — от 3 июня: по информации телеканала «Дождь», в детском лагере в Нижнем Тагиле установили новенький бюст Дзержинскому. Открытие бюста приурочили к проведению спортивного турнира, а спортивный турнир, в свою очередь, ознаменовал начало детско-молодежного движения «Дзержинец».
Точно ли будет назвать эти события (даже при отсутствии точных подтверждений о планах российских властей) «возвращением к советскому»? Конечно. Но я бы предложила не удовлетворяться этим слишком общим определением и копнуть чуть глубже и уточнить, к каким именно практикам и идеям советского времени отсылает каждое из решений.
Молодежный бренд
В лингвистике есть понятие полисемии. Его обычно используют, чтобы показать, что некое слово способно произвести несколько связанных между собой, но все же различных, значений, которые исторически произошли от одного и того же корня. Вот, например, слово «шляпка» может относиться и к женской шляпке, и к шляпке гриба. Так же сейчас устроен и концепт «Дзержинский».
Начнем с бюста, детского лагеря и детского движения.
Почему вдруг их решили освятить именем Дзержинского, а не, скажем, кого-то из знаменитых полководцев Великой Отечественной войны, знаменитых спортсменов (советских или современных) или даже «героев СВО»? Первый и точный ответ на этот вопрос — из-за узнаваемости исторического лица. Но это не единственная причина. Имя Дзержинского сразу же после его смерти стало использоваться для брендирования детских и молодежных учреждений, идейно и институционально связанных с Всероссийской чрезвычайной комиссией, ВЧК, предшественницей КГБ и ФСБ.
В первую очередь тут приходит на ум Коммуна имени Дзержинского, организованная в 1927 году Антоном Макаренко и запечатленная в его педагогической прозе, прежде всего в книгах «Марш тридцатого года» (1932) и «Флаги на башнях» (1938). Порядки в колонии, ставшие впоследствии образцом для подражания во многих детских образовательных и воспитательных учреждениях советского времени, предполагали сочетание школьного образования, самообслуживания и работы на производстве, спортивной и военной подготовки, и все это было, в свою очередь основано, на жестком дисциплинировании и отдельных детей, и коллектива в целом.
Самодисциплинирующийся коллектив, занятый производительным трудом, по мнению Макаренко, с одной стороны, помогал воспитывать образцовых советских граждан, а с другой, — не только экономить государственные средства на обслуживание и обеспечение воспитанников, но даже зарабатывать дополнительные деньги, которые можно было направлять на благоустройство колонии, улучшение быта и материального положения детей, в том числе и после их выпуска.
Такая структура — часто в сильно гуманизированной и модернизированной форме — воспроизводилась в 1950–1970-е годы последователями Макаренко по всему Советскому Союзу. Идейный субстрат нижнетагильского Дзержинского основан прежде всего на принципе жесткого дисциплинирования ума и тела.
Памятник реваншу
Не подтвержденные пока слухи о восстановлении лубянского памятника Дзержинскому имеют столь же косвенное отношение к историческому Дзержинскому, как и нижнетагильские инициативы. Максимум, что здесь нужно знать о протагонисте, — его роль основателя ВЧК и советских-российских спецслужб в целом. Но если в первом случае Дзержинский выступает синонимом детского коллективного дисциплинирования, то во втором — реванша. Понятно, что у российских властей есть возможность поставить на Лубянке памятник кому угодно, но в планируемой акции акцент делается не на создании, а на восстановлении, а значит, на возвращении некоторого символического порядка, status quo, который был разрушен и не отреставрирован окончательно до сих пор.
Что именно разрушено, всем более или менее ясно: с одной стороны, представление о всевластии и тотальном контроле над жизнью людей, с другой, — фигура чекиста как культурного героя с непререкаемым моральным авторитетом.
Но нам сейчас важнее не «что» или «кто», а «как».
Хрестоматийные, вошедшие во в многочисленные кинохроники августовских событий 1991 года кадры свержения памятника Дзержинскому с его постамента в каком-то смысле говорят нам больше о природе и завоеваниях революции 1991 года, чем изображение Ельцина на БТРе или даже образы защитников Белого дома на баррикадах. На шею гранитному Дзержинскому надевается веревочная петля, и перед тем, как принять горизонтальное положение на большой перевозочной платформе — поверженный кумир уезжает с Лубянки, обращенный к зрителю подошвами своих ботинок! — он зависает в воздухе в петле будто в акте гражданской казни, совершенной по скоропалительному и единодушному приговору демократического суда. Вместо реального физического насилия — вспомним расстрел Чаушеску — насилие символическое, и радость от того, что конец старому миру можно объявить и без физической расправы над его столпами.
Но не менее важно, что инициаторами и участниками этого символического насилия стала не узкая группа заговорщиков. Мы видим по съемкам, что демонтаж памятника был исключительно низовой инициативой (хотя и поддержанной позже и «структурированной» вице-мэром Москвы Станкевичем), сопровождающейся необыкновенным энтузиазмом и радостью всех участников.
Две главные составляющие этого эпизода — символическое насилие, изобретенное и запущенное в ход взамен физического, и демократический характер самой этой акции — стали, по-видимому, для многих представителей спецслужб и их симпатизантов предметом унижения и травмы. Это психологическое состояние очень точно передал еще в начале 2000-х Александр Проханов в его печально знаменитом романе «Господин Гексоген».
Один из героев романа вспоминает, как «в свете голубых прожекторов краны снимали с постамента бронзовую скульптуру Дзержинского и она покачивалась в ночном небе перед горящими окнами Лубянки как огромный висельник», а ликующая революционная толпа превращается в описании другого героя-спецслужбиста в «наркоманов, пьянь, педерастов», которые «машут трехцветными тряпками». Проханов фиксирует также и желание немедленно отомстить, и решение отложить месть до более благоприятного момента:
Кран поддел памятник железной петлей за шею, оторвал от пьедестала… Прожектора на него навели, раскачивают, как на виселице… Нет сил смотреть… Полковник из контрразведки вбегает, держит винтовку: «Сейчас я их, сук, залуплю!» Ставит на подоконник локоть, целит сквозь стекло… К. нему подошел Авдеев: «Отставить… Сейчас не время… Сберегите себя для будущего…»
Список актов реального, а не символического насилия, которые могли задумываться как месть спецслужб за перенесенное ими тогда унижение, исчисляется сотнями событий, сотнями тысяч смертей: вторжение в Украину и попытки уничтожить ее государственность, культуру и население — тоже реванш, тоже ответ на унижение 1991 года. Но и символический реванш начался довольно рано — как минимум с восстановления александровского гимна СССР в статусе гимна России в конце 2000 года.
Правы эксперты — в возвращении гранитного Дзержинского на Лубянку нет ничего удивительного.
Во власти страха
В двух этих новостях последних дней есть и основания для сдержанного оптимизма.
Во-первых, как же бедна и неизобретательна их фантазия, если ничего, кроме траченного молью Дзержинского им нечего предъявить ни детям, ни взрослым. Во-вторых, как же велик их страх перед низовым сопротивлением, что они пытаются объявить бывшее не бывшим! Страх — это всегда слабость.
Исчерпанность символических ресурсов и повторение заезженных пластинок — всегда признак кризиса. Патетическая серьезность, отсутствие иронии и чувства юмора — гарантированно потерянная поддержка молодежи.
И здесь есть возможность и пространство для работы. Проявить конструктивность и изобретательность в предложении объединяющих символов — людей или событий современности и прошлого — достойная и важная задача. Творческий потенциал антивоенных, антиэтатистски настроенных россиян — и тех, кто уехал, и тех, кто продолжает жить в России, — позволяет выйти далеко за пределы «танца маленьких лебедей».
