Все было проникновенно: встанут юные бойцы, вы поверьте нам, отцы!
Соловей российский, вечный птах Лещенко (чего только, где только и когда только не певший: по совокупности заслуг, он — такая Терешкова госэстрады). И бывший раздолбай Шнур, ныне скромно одетый, с прической в духе ответственного работника 1930-х по линии работы с коммунистической молодежью. И все это — на фоне огромных октябрятских звездочек, где кудрявенький золотой putti Ленин, ибо раз «и Ленин такой молодой», так вот вам уж молодее некуда.
Эстафета поколений, в общем. Старые песни о главном. Мы вам даже в некотором смысле подмигиваем, а кто не понял, тот дурак.
Вообще-то Шнур и раньше пел «и-Ленина-такого-молодого»: в сети легко находится запись 2014-го, с группой «Ленинград». Но тогда это был прямой откровенный стеб, шнуровская вахлацкая манера. Тогда уже начиналось такое время, что Сталина лучше уже было не трогать, а вот Ленина еще вполне: на парадах Мавзолей маскировали с глаз долой.
И тогда в этом перепеве Пахмутовой – Добронравова можно было усмотреть даже трибьют перестройке, когда появился «АВИА» («анти-вокально-мнструментальный ансамбль»), одетый как на парад физкультурников: типа, мы — синеблузники, мы — профсоюзники, наш ответ Чемберлену — уууу! (кажут фигу).
И советские пенсионеры терялись в реакциях: то ли умиляться, то ли звать милицию.
А то была проба стеба, издевка над ненужным старым при отсутствии годного нового: отрицание ради отрицания, маркер грядущего краха страны. Позже менеджер «АВИА» Алексей Юрчак эмигрирует в Штаты, станет антропологом, профессором Калифорнийского университета в Беркли и напишет про предсмертье СССР очень хорошую книгу «Это было навсегда, пока не кончилось»…
Стеб пережил СССР именно потому, что новых долговременных годных смыслов не появилось, разве что сиюминутные корпоративные. Так и Шнур стал главным певцом русского стеба: лихого цинизма, блюдечком для пирожка ни с чем. Это и сделало его любимцем офисного планктона: нового в России, пока еще мало укорененного в социальной реальности, подкаблучного класса.
Дмитрий Дибров, представляя в 2009-м Шнура в эфире нашей программы «Временно доступен», совершенно справедливо поминал Акакия Акакиевича, типического маленького человека, молчаливо сносящего все присутственные поношения, но в потустороннем существовании (вечером в пятницу, после парочки шотов) стаскивающего с ненавистного генерала шинель и орущего в пространство:
Я день рожденья не буду справлять! // Все зае****, в пи***, на х**, бл***!
Но одно дело — сочувствовать Акакию Акакиевичу, будучи Юрчаком. А другое — быть точно таким же, как те, кому сочувствуешь. И отличаться разве что куда большим (генеральским) доходом.
Переход Шнура на пятый год войны от стеба к серьезке вполне закономерен. Шнур не сломался: нечего было ломать. Его осерьезнивание не означает, что за ним теперь стоят смыслы, требующие серьезности. С ним всё – как со страной. В стране деньги, оправдывающие смерть на войне, — есть. А смыслов, оправдывающих хоть смерть, хоть войну, — нет. Само по себе перепевание старых песен может быть много чем: например, данью возрастной сентиментальности, перилами на склоне жизни.
Но куда более надежно они знаменуют отсутствие главного в настоящем и отчаянную попытку наскрести его в сусеках и амбарах прошлого. Авось — хватит на пирожок да колобок.
«Вставай, страна огромная!» и «День победы» петь (или печь) нельзя: это не на страну огромную напали, это страна огромная напала и в позорной войне не менее позорно увязла. А вот духоподъемный, непонятно за что продолжающий бой, — самое то. Можно еще из «Неуловимых мстителей» спеть: дарю идею. «Вы нам только шепните, мы на поооомощь придем».
За три года ведения передачи «Совершенно секретно» я насмотрелся на кумиров, оказывавшихся пирожками ни с чем. Заслуженно знаменитый хоккеист, растерянно и тревожно искавший глазами тренера. Знаменитый и очень милый актер, нуждавшийся в режиссере...
Шнуров среди пирожков ни с чем продержался дольше прочих. Просто потому, что его отказ отвечать на те вопросы, которые, прошу прощения за пафос, задает время (а «пафос» по-гречески значит «страдание»), — его отрицалово было самым лихим, прямо как у Ройзмана: па-а-ашли все на!
Но именно туда — все вместе с Шнуром — и пришли.
