Оно, может быть, и ничего — все, кто учил в школе и университете историю КПСС, помнят же, как Ленин и Мартов в пух и прах разругались на втором съезде партии. Но кажется, есть небольшая разница. Кажется, сторонники Ленина и сторонники Мартова всерьез верили, что разногласия их имеют принципиальнейшее значение, а сторонники Яшина и сторонники Резника (который разругался с Яшиным) ни во что такое всерьез не верят.
Дело в том, что роль политических партий в общественной жизни принципиальным образом изменилась. Еще лет пятьдесят назад принадлежность к политической партии определяла человека полностью — как принадлежность к религии.
В Советском Союзе понятно — членство (или принципиальное нечленство) в КПСС и, уж тем более, в предшествовавшей ей ВКП (б) определяло, как ты живешь, на какую работу можешь претендовать, из какого сословия твой супруг (супруга), какие книжки читаешь, какие фильмы смотрел, что ешь на обед, как воспитываешь детей и в какую волну репрессий был арестован.
Но и в Америке, и в Европе — принадлежность к политической партии задавала человеку нерушимые рамки его социального статуса.
Я еще на личном опыте помню, как в Италии в конце 1980-х годов люди всерьез делились на коммунистов и католиков, не видя ничего абсурдного в этой антитезе. Я пытался говорить итальянским друзьям, что противопоставлять идеологию и религию абсурдно, все равно как противопоставлять круглое и сладкое, но не находил понимания — им такая дихотомия казалась естественной. Итальянские коммунисты были самой большой компартией западного мира — а католики (христианские демократы) удерживались у власти почти 40 лет.
Католическая религия выпестовала себе строжайшие идеологические принципы. Коммунистическая идеология возогнала себя до состояния истовой веры. Зато жить было легко и приятно — спрашиваешь человека, коммунист он или католик, и понимаешь о нем сразу все.
Эта стройная политическая система разрушилась на моих глазах, в начале 1990-х годов.
Я был студентом флорентийского университета. И с удивлением наблюдал, как образуются новые партии. Forza Italia («Вперед, Италия!»), например, под руководством Сильвио Берлускони не была ни католической, ни коммунистической — она была партией материальной выгоды, а на все остальные вопросы просто не имела ответов.
Налоги? Социальные программы? Какая разница, если налоги можно не платить, а на госзаказах можно зарабатывать? Вопрос, ради которого создавались в Европе в XVII веке парламенты: «Сколько платить налогов и на что тратить собранные деньги?» — просто был снят с повестки и заменился вопросом: «Как нам всем заработать на этой чехарде?»
И большинство итальянцев проголосовали за чехарду. И никого не смущало, что Forza Italia — даже не политический термин, а футбольная речевка, все равно как в России назвать партию «Нужен гол». Вы бы проголосовали за партию «Нужен гол»? Во всяком случае, вот уж и правда, идея, объединяющая миллионы — ну кто в здравом уме и твердой памяти скажет, что гол не нужен?
В России с начала 1990-х политическая картина не менее абсурдна. Ни про одну партию нельзя понять, выступает ли она за высокие налоги или за низкие, за обширные социальные программы или за минимальные, за вмешательство государства в частную жизнь людей или за полное отсутствие такого вмешательства.
На главные вопросы ответа нет.
И в политической картине эмигрантского сообщества — то же самое. Недавно нас удивило, что член российской оппозиционной платформы в ПАСЕ может быть еще и гомофобом. Но давайте смотреть правде в глаза: оппозиционность никак не противоречит гомофобии. И либеральность никак гомофобии не противоречит. Просто (ох, как это непросто на самом деле) принадлежность к политическим партиям перестала определять человека полностью, а определяет лишь его воззрение на один конкретный вопрос. Или даже, что чаще, — просто его принадлежность к компании людей, к тусовке, банде.
Иными словами, политические партии больше нельзя строить, а можно строить только информационные пузыри.
И кажется, пузырь растет тем эффективнее, чем непоследовательнее идеология его строителей.
