Примерно как есть в этом прекрасном городе небоскреб «Высоцкий». Почему небоскреб «Высоцкий»? А нипочему. Потому что мы любим Высоцкого, а небоскреб высокий — чем не логический ряд? Просто чтобы сказать друг другу: «Встречаемся в «Высоцком» — и всем все понятно.
Или еще можно в Екатеринбурге встречаться «под варежкой». В смысле, у памятника воинам и труженикам тыла на привокзальной площади. Там на постаменте воин в перчатках и труженик тыла в варежках. И одну из варежек он простирает над площадью, и под этой варежкой удобно встречаться — все екатеринбуржцы это знают. И это для них как система распознавания «свой — чужой». Встречаемся под варежкой — и всем все понятно.
Вот теперь, наверное, можно будет в Екатеринбурге встречаться и «у трамвая». А в трамвае сидит Балабанов. И это тот трамвай, который ездил у него в фильме «Брат», трамвай, которым управляла женщина, ненадолго ставшая любовницей главного героя Данилы Багрова, но расставшаяся с ним, потому что он выстрелил в ее прежнего сожителя, который избивал ее, а ей показалось, что стрелять в того, кто ее избивает, — неприемлемая жестокость…
Вот у Балабанова всегда так: не поймешь, что к чему, и уж точно не поймешь, кто плохой, а кто хороший.
И это — простите мне мой вульгарный этнографизм — вообще очень уральская черта: смыслы не коммутируются, как европейские электрические вилки с американскими электрическими розетками, означаемое отделено от означающего куда радикальнее, чем полагал Фердинанд де Соссюр, все единичное, все необъяснимое, как «Высоцкий», варежка и трамвай — но все все понимают.
Почему Балабанов в трамвае едет, он же в нем никогда не ездил, он его только в кино снимал? Как вообще этот трамвай из балабановского фильма доехал до Екатеринбурга, он же петербургский, трамвай-то? Что это за образ такой — трамвай? Что это, редуцированный поезд из толстовской «Анны Карениной»? Или тот неуправляемый трамвай, на котором едет Елена Соловей в финале фильма «Раба любви»? Не то чтобы смыслы сходится, но — как европейский штепсель и американская розетка — произнесла героиня знаменитую реплику «Господа, вы звери, вы будете прокляты своею страной», да и пошла управлять трамваем, а по дороге встретила Данилу Багрова и приютила, потому что он раненый, а потом выгнала, потому что ранил другого.
Балабанова вот уж как минимум десять лет — делят. «Патриоты», как флагом, размахивают фразой из его фильма «Русские на войне своих не бросают». «Либералы» утверждают, что Данилу своего Багрова Балабанов вовсе не оправдывает, а сочувствует, наоборот, трамвайщице и бездомному немцу, которые, хоть и страдают от жестокости, но не готовы подвергнуть жестокости кого-нибудь другого. В этой борьбе за Балабанова на открытие его памятника приехали бесогон Никита Михалков и историософ Владимир Мединский — речи говорили в надежде, что Балабанов окажется их культурным героем. И вдова приехала, думаю, потому что Михалков и Мединский кончатся, а памятник останется.
Балабанов, насколько я понимаю, не про «либеральные» ценности и не про «патриотические», а вот про всю эту кашу в голове русского человека, каковая каша заставляет небоскреб называть «Высоцким», а памятник варежкой, а режиссера Балабанова сажать в трамвай, в котором он никогда не ездил.
Фильмы Балабанова — они вот про эту раскоммутацию смыслов. Вот про эту нелепицу, которую все понимают и даже используют как систему распознавания «свой — чужой». Сегодня вы поймете фильм Балабанова так, завтра эдак, через десять лет вообще совсем иначе.
В этом смысле балабановские фильмы действительно претендуют на звание большого искусства, ибо только большое искусство переживает века и в каждую эпоху понимается по-разному. Как Гомер, как Данте, как Пушкин, как Толстой… Что хотел сказать автор? А это в зависимости от того, какая эпоха на дворе у читателя.
Ну а если вы хотите чего-то гуманистического под конец, то вот вам соединенные вместе, как будто так и было, реплики трамвайшицы и немца:
Уходи, не люблю я тебя! Город забирает силу. Сильный приезжает и становится слабым. Вот и ты пропал…
