Эта статья написана не из юбилейных соображений, хотя юбилей и налицо: ровно 100 лет назад, в середине 1926-го, разом в нескольких ведомствах начали сочинять проекты первого советского пятилетнего плана.
Но куда важнее, что летом 2026-го, когда вышли из-под контроля военные траты, когда принят закон об отмене действующего бюджета и когда громко звучат боевые намеки вождя, эта история воспринимается как сегодняшняя.
Госплан приходит не вдруг
«За последнюю неделю по несколько раз в день мне попадается в медиа словосочетание „мобилизационная экономика“, — пишет экономист Николай Кульбака, — и общим убеждением является мнение, что это — один из самых вероятных сценариев развития российской экономики, начиная со второй половины 2026 года».
Такой сценарий, считает Кульбака, возможен в двух вариантах. Во-первых, просто как «увеличение государственных расходов, которые государство использует для заказа военной техники, что стимулирует производство военной продукции». Но у этого варианта, который «как раз и пыталась реализовывать российская экономическая команда последние четыре года», есть «очень серьезные ограничения по длительности применения».
И второй вариант, более впечатляющий: «Частные предприятия жестко и насильно включаются в гособоронзаказ и насильно переводятся на выпуск военной продукции по регулируемым государственным ценам, сотрудники переводятся на особое положение без возможности уволиться». Но для этого, напоминает автор, «нужна советская управленческая структура, и, прежде всего, Госплан. Советский Госплан создавался несколько лет, прежде чем начал более или менее полноценно работать».
Соглашаясь с этой мыслью, напомню, как в 1920-е рождались советские плановые органы и вместе с ними — советская мобилизационная модель. При очевидной разнице условий тогда и теперь, российская управленческая машина и российское хозяйство встретят много похожего, если встанут на этот путь.
Идея и ее пробелы
Начнем, однако, с конца.
В 1934-м, после того, как в СССР объявили о триумфальном завершении Первой пятилетки и начале Второй, Сергей Прокопович, некогда министр промышленности и торговли во Временном правительстве, а потом эмигрант, издал в Париже книжку «Идея планирования и итоги пятилетки»:
Те проекты, которые составляют основу строительной программы пятилетнего плана, были задуманы и разработаны еще до начала мировой войны. В протоколах заседаний Русского Технического общества в Петербурге в период 1907–1914 гг… можно найти все или почти все руководящие идеи… вошедшие в пятилетний план. Тем не менее, в пятилетнем плане Госплана мы находим много крупных пробелов, свидетельствующих о недостаточности бывших в его распоряжении технических сил.
Социалист по убеждениям, категорический сторонник хозяйственного планирования и спускаемых сверху цен, Прокопович критиковал скорее жестокость и поспешность исполнения плана, чем сами идеи. Тем более, что многие конкретные проекты пятилетки (Турксиб, ДнепроГЭС и др.) действительно прорабатывались еще при царизме и большевиками были просто приняты к исполнению.
Поэтому в предисловии, которое написал корифей либерального крыла эмиграции Павел Милюков, чувствуется желание слегка политически «подтянуть» авторские выводы:
Несоответствие нуждам народного хозяйства — такова общая формула, объясняющая неудачу большевистского эксперимента. Эта неудача не может считаться неудачей самой идеи планирования… Но методы, какими эта идея была применена в России, по справедливому заключению автора, отнимают у советской «иллюзии» всякий признак «творчества»… Исследование проф С. Н. Прокоповича наносит советской рекламе «пятилетки» смертельный удар.
Итак, даже среди противников большевистского режима, та мобилизационная модель, которую он в своих исканиях соорудил, не обязательно выглядела провальной по своей сути. Сам по себе принцип тотального планирования и бюрократического контроля над хозяйством в те времена выглядел современным и многообещающим.
Обратимся теперь к истокам большевистского планирования.
Возвратная химера
Первым выдающимся творением этого планирования стал ГОЭЛРО, проект электрификации России за 5-10 лет. Он был сочинен под покровительством Ленина и под руководством Глеба Кржижановского, старого революционера и поэта, сочинителя песни «Вихри враждебные веют над нами». Этот план был узаконен очередным съездом Советов в декабре 1920-го.
Несколько месяцев спустя начался НЭП, и в качестве конкретного проекта с заданными объемами строительства, графиком выполнения и прочими конкретностями, ГОЭЛРО превратился в казенную химеру. Его никто не отменял, но директивный всеобъемлющий план был просто несовместим с рыночной экономикой, к которой на несколько лет частично вернулись.
К концу 1925-го, после пяти лет формальной реализации ГОЭЛРО, были введены всего три крупные электростанции из обещанных тридцати, а к 1929-му, на девятом году ГОЭЛРО, работали только шесть.
Первый блин в области стратегического планирования вышел комом. Но от мечты о нем режим никоим образом не отказался, а Кржижановского в 1921-м поставили начальником Госплана.
Сама идея организации большого экономического скачка с помощью административных планов была тогда почти общепринятой. Но один протестующий голос все-таки раздался.
Спасительное раздражение
В начале 1922-го в петроградском журнале «Экономист» вышел памфлет Бориса Бруцкуса под зажигательным названием «Проблемы народного хозяйства при социалистическом строе». Автор доказывал, что бюрократы, в отличие от предпринимателей свободного рынка, просто не имеют и не могут иметь необходимых сведений, чтобы давать указания субъектам хозяйства:
Все предприятия социалистического государства работают для «общего котла» и снабжаются из «общего котла». Продукты передвигаются в социалистическом государстве вне порядка купли-продажи… Мы уподобили бы социалистическое хозяйство натуральному крестьянскому хозяйству. Крестьянское хозяйство можно охватить здравым крестьянским умом. Но можно ли путем соответственной интуиции охватить социалистическое хозяйство великой России? Социалистическое государство не в силах измерить, не в силах взвесить потребностей своих граждан, а в связи с этим оно не может дать надлежащих директив производству.
«Эта книга должна рассматриваться как одно из главнейших исследований об экономических проблемах социализма», — написал в 1935-м Фридрих Хайек в своем предисловии к лондонскому переизданию этого сочинения. Будущий автор «Дороги к рабству» (1944), видимо, опирался именно на него в своем выводе, что экономическое планирование, продвигаемое социалистами, неизбежно ведет к угнетению и подавлению, стремятся они к этому или нет.
Сегодняшний читатель Бруцкуса скажет, что в его рассуждениях должен быть какой-то дефект. Ведь подчиненная чиновникам советская мобилизационная экономика не просто кое-как работала. Она еще и создала военную машину, которая победила во Второй мировой войне.
Это так. Но обратим внимание на лирическое отступление, важность которого явно не понимал и сам Бруцкус:
Только те предприятия сохранили в РСФСР свою жизнеспособность, которые, несмотря на громы и молнии Главков и Центров, а они были далеко не картонные, не утрачивали своих связей с вольным рынком и заботились о самоснабжении, не полагаясь на милость Главков и Центров. Мало того, в конце концов, эти предприятия, не питавшиеся государством из «общего котла», давали и государству больше, чем состоящие у него на полном содержании.
Глубокий смысл этого соображения обдумаем чуть позже. А пока отметим, что это сочинение весьма не понравилось Ленину. Не будем исключать, что Ильича разозлили не только саркастические отзывы об «учете и контроле», вызвавшие у него естественную авторскую ревность, но и фельетонная манера, с которой все это излагалось. В записке Дзержинскому (май 1922) он велел принять меры:
Питерский журнал «Экономист» это, по-моему, явный центр белогвардейцев… Это, я думаю, почти все — законнейшие кандидаты на высылку за границу. Все это явные контрреволюционеры, пособники Антанты, организация ее слуг и шпионов и растлителей учащейся молодежи. Надо поставить дело так, чтобы этих «военных шпионов» изловить и излавливать постоянно и систематически и высылать за границу.
Ленинское раздражение спасло Бруцкусу жизнь. Вместе со всем активом «Экономиста» его сразу выслали за границу и избавили от того, что ждало большинство тех его коллег, которых оставили дома.
Отвергнутый компромисс
В 1920-е, в годы нэпа и рыночной экономики, режим привлек на службу в качестве «спецов» много бывших активистов левых партий, которые хотели и умели делать то, с чем плохо справлялись недостаточно образованные большевики.
Их распределение по управленческим структурам не было случайным. В финансовом ведомстве (Наркомфине), которым руководил Григорий Сокольников (тогдашняя Набиуллина), работали либералы несоциалистической окраски, сторонники устойчивой валюты и сбалансированного бюджета. В ведомстве сельского хозяйства (Наркомземе) концентрировались народники (бывшие эсеры и близкие к ним). Они пытались защитить крепких крестьян.
А в руководстве промышленностью (в Госплане и ВСНХ) задавали тон экс-меньшевики. По своим социал-демократическим взглядам они были ярыми сторонниками хозяйственного планирования и усердно работали над тем, чтобы его подготовить.
Идейные и житейские траектории у этих бывших меньшевиков вышли разные. Юрий Ларин, враг всего рыночного, которого даже Ленин считал сумасшедшим, вписался в большевистскую номенклатуру и упокоился в Кремлевской стене. Станислав Струмилин, матерый дореволюционный меньшевик, стал гением выживаемости, почтенным академиком и автором двух знаменитых афоризмов.
Апокрифического: «Лучше стоять за высокие темпы, чем сидеть за низкие».
И подлинного: «Не пролетариат должен служить науке, а наука пролетариату».
А бывшие меньшевики, которые проявили на советской службе чувство профессиональной ответственности, такие, как Владимир Громан (Госплан) или Абрам Гинзбург (ВСНХ), потеряли должности к концу 1920-х и погибли в 1930-е.
Об одном из них собрат-меньшевик позднее вспоминал, что без практической работы в Госплане в 1920-е «Громан так и остался бы мечтателем, который верил бы в реальность фантастических планов, составленных группой более или менее образованных людей».
Практика заставляла менее конформную и более профессиональную часть спецов-интеллектуалов находить и предлагать компромиссы между рыночными и административными подходами. В ответ система избавилась от них.
Убедимся, что это «избавление» к началу Первой пятилетки по-своему назрело.
Неисправляемая траектория
Уже в 1925-м НЭП прошел через свой пик. Осенью того года в результате экспериментов властей с планированием сельскохозяйственных закупок, цен, экспорта и импорта возник так называемый товарный голод, выразившийся в исчезновении из продажи самых ходовых товаров.
Режим отвечал на это все новыми административными манипуляциями.
На этом и закончилась история экономной эмиссионной политики и твердой советской валюты, которая чуть ли не претендовала на конвертируемость. Закончились и дискуссии о дальнейшем пути державы в той мере, в какой они велись. В начале 1926-го из Наркомфина уволили Сокольникова, единственного человека в тогдашнем политбюро, который не был сторонником мобилизационной экономики.
С тех пор волны инфляции и «товарного голода» шли одна за другой. Рыночные механизмы переставали работать, хотя формально НЭП еще не отменяли. В 1926-м двум конкурирующим командам специалистов — в Госплане (под руководством Струмилина) и в ВСНХ (под руководством Гинзбурга) велели сочинить первый пятилетний план.
В 1927-м те и другие сдали работу, и оба проекта были сразу забракованы за отсутствие размаха и блеска. Струмилин исправился и тут же научился выдавать то, что ждали, а Гинзбург и другие меньшевики из ВСНХ после генерального разноса, учиненного им новым начальником этого ведомства (с 1926-го) Куйбышевым, навсегда сошли с дистанции.
В 1928-м пятилетку начали выполнять, располагая двумя новыми набросками грандиозных планов, к которым относились не особенно всерьез. На этой стадии изменить траекторию системы было уже невозможно, хотя меньшевики из Госплана, более упрямые, чем прочие, пытались уговорить умеренную часть партийных вождей кое-что смягчить. Но умеренная часть вождей была слишком слабовольна, а главное, не располагала связной альтернативой сталинскому курсу.
Смягчить и обеспечить
Прямо смешно бывает читать преученые рассуждения наших беглых Бруцкусов… и различных «светил» иностранной науки, которые, подцепив парочку газетных сенсаций из области «сведений» made in Riga и напялив на себя важнецкие колпаки, с превеликим усердием тщатся доказать «крах советского хозяйства», «крах большевизма» и прочие «крахи»… —
это выглядит как болтовня казенного агитатора, но в действительности перед нами «Заметки экономиста» Николая Бухарина (сентябрь 1928) — легендарный манифест умеренности и правоуклонистский выпад против генеральной линии:
Нужно понять, что мы должны сохранить (а не раздуть!) темп и в то же время смягчить товарный голод и обеспечить более бескризисное развитие.
Поскольку Бухарин, как и Сталин, был апологетом хозяйственного планирования, сторонником большого промышленного скачка и противником сбалансированного бюджета, то не очень понятно, какими способами он собирался «смягчить товарный голод» и «обеспечить бескризисное развитие».
Поэтому его оппонент, опальный экономист-троцкист Евгений Преображенский в памфлете «Заметки экономиста на „Заметки экономиста“» уличал его в некомпетентности:
Как член Политбюро и крупнейший экономист, Бухарин утверждал не одну пятилетку и не одни Контрольные цифры Госплана за эти года. Неужели же он только в конце 1928 г… пришел к открытию той простой истины, что до сих пор он утверждал не научно составленный плановый баланс, а макулатуру и «системы» цифр, объединенных хорошо сделанным переплетом…
И призывал сталинское крыло режима, не снижая «темпа», стиснуть зубы и «по-научному» задушить инфляцию, покончив с эмиссией, займами, дефицитом и необеспеченными кредитами:
Опасность общего повышения цен очень велика. Лучше идти навстречу опасности с открытыми глазами, немедленно принять твердое решение о прекращении всякого дальнейшего расширения червонного и казначейского обращения, впредь до прекращения инфляционного состояния, и надо категорически раз навсегда отказаться от использования займов для покрытия бюджетного дефицита и инфляции…
Объект благодушия
Разумеется, пожелание осуществить большой скачок, все аккуратно взвесив и на холодную голову, было абсолютно утопичным. На холодную голову такие вещи не делаются. Естественным сопровождением большого скачка являются истерия, гонения на тех, кто что-то хорошо умеет, и принесение жертв.
В области планирования это выразилось в чистке тех, кто в процессе планирования кое-чему научился. Поскольку интеллектуальным центром Первой и приближающейся Второй пятилетки был Госплан, управлять этим учреждением в 1930-м перевели Куйбышева, который до этого зарекомендовал себя как подлинное наказание для старых «спецов» в ВСНХ.
Кржижановский на прощание поименно разоблачил бывших подчиненных в брошюрке «Вредительство как оно есть» и в дальнейшем, вспомнив квалификацию стихотворца, сосредоточился на сочинении посвященного Сталину венка сонетов.
В 1931-м состоялся открытый процесс «Союзного бюро меньшевиков», главными жертвами которого стали бывшие социал-демократы, которые в 1920-е организовали и привели в рабочий вид советские плановые учреждения. Теперь в этих учреждениями главенствовал Валериан Куйбышев, самым ярким профессиональным качеством которого был алкоголизм.
Дорогой Иосиф Виссарионович! Ваше указание о прекращении т. н. пьянок будет мною проведено точно и неукоснительно… Заметив, что т. Куйбышев много пьет, решил встречаться реже и при встречах не давать ему много пить… Нам часто удавалось перевести его или на «Напареули», или на чай. Я отнюдь не хочу сказать, что я безгрешен. Видя, что т. Куйбышев пьет, я должен был, будучи с ним в дружеских отношениях, резко поставить перед ним вопрос о том, чтоб он бросил пить… Этого я не сделал, и в этом моя вина как большевика… Нужно было говорить резко, прямо и немного грубовато. Тогда быть может, это дошло бы до сознания и возымело свое действие…
Извинительное письмо (1933) одного из куйбышевских собутыльников имеет своим подтекстом на удивление бережное и даже благодушное отношение вождя к бесполезному с виду вельможе. Его нетрезвость Сталин, видимо, считал вполне терпимым для этой должности качеством. По крайней мере, на тот момент.
Неожиданная машина
То, что Куйбышев во хмелю подмахивал решения об огромных инвестициях и гигантских стройках, в общем, соответствовало атмосфере большого скачка.
Первая пятилетка, о досрочном выполнении которой диктатор объявил в январе 1933-го, закончилась довольно плачевно. Но этого не скажешь о следующей. И причиной было именно то, на что невольно указал Борис Бруцкус еще в 1922-м.
Ведомства и предприятия приспособились к новому климату и научились заботиться сами о себе, «не полагаясь на милость Главков и Центров». Отладился так называемый бюрократический торг между планирующими и выполняющими структурами, кое-как заработали полуформальные и неформальные системы снабжения, проникнутые извращенным рыночным духом.
Это не было похоже на ту умозрительную машину тотального централизованного планирования, о которой мечтал Преображенский и которую клял Бруцкус.
Но мобилизационная экономика в реальном своем исполнении встала на ноги и сделалась грозным инструментом в руках режима. Вот только за годы, которые понадобились для становления этой системы, были выброшены на ветер гигантские ресурсы и погибло много миллионов людей.
***
Вернемся в сегодняшний день. Возможен ли большой скачок по-путински? Скачок возможен, большой — нет. И переход к мобилизационной модели, как и в прошлый раз, не сможет произойти одномоментно. Если начнется, то займет несколько лет.
И сценарий будет хоть и не таким драматичным, но в первом приближении похожим: распад финансов, транжирство резервов, изгнание из системы профессионалов. Потом, когда пыль осядет, все как-то заработает. Но плохо.
Пока режим сделал в эту сторону только первые шаги. 1926 год на его часах еще не наступил.
