Это могло бы остаться историей одного политзаключенного: человека пытали, он смог передать информацию на волю, журналисты опубликовали его рассказ. Но Мифтахов не стал ограничиваться этим и сообщил, что в колонии пытали не только его.
Приговор внутри приговора
В конце мая в судебном заседании, где рассматривалась жалоба на бездействие следственных органов, Мифтахов заявил, что пытки в «Полярной сове» — стандартная практика. Политзаключенный рассказал, что его сокамерника подвергали точно таким же истязаниям, но тот не стал жаловаться, потому что боялся. Сам Мифтахов, напротив, настроен на решительную борьбу с пытками, несмотря на поступившее после огласки предложение администрации колонии замять дело: его сейчас не пытают, «было и было».
Я думаю, это только начало: если внимание к «Полярной сове» не исчезнет, мы еще можем узнать о многих пострадавших в этой пыточной колонии. Но история Мифтахова важна не только сама по себе. Она показывает, как устроен разрыв между внутритюремным и общественным знанием: в среде заключенных о пыточных местах могут говорить годами, но публичными они становятся только тогда, когда появляется человек, способный вынести это знание наружу.
Не всегда это политзаключенные (можно вспомнить, например, Сергея Савельева, который сумел вынести из саратовской ОТБ-1 видеозаписи пыток), но часто именно они могут рассказать миру о пытках благодаря своей медийности и общественной поддержке.
Одним из первых политзаключенных, который смог сделать широко публичной историю о системных пытках в колонии, стал Ильдар Дадин — первый осужденный по антимитинговой статье. В 2016 году из карельской ИК-7 он передал письмо об избиениях и истязаниях, которым подвергали не только его, но и других заключенных.
Рассказ Дадина вызвал огромный резонанс: в колонию приехали члены Совета по правам человека, ФСИН была вынуждена реагировать, а другие заключенные и их родственники тоже начали говорить о пытках в ИК-7. Сам Дадин отказывался от перевода в другую колонию и объяснял, что не может «бросить других заключенных», начав борьбу за их права. В итоге начальник колонии Сергей Коссиев ушел на пенсию, а позже его и заместителя Анатолия Луиста приговорили к реальным срокам по делам о злоупотреблении и превышении полномочий — правда, не за пытки, о которых рассказывал Дадин, а по другим эпизодам.
И учреждения в Харпе, и карельские колонии имели среди заключенных репутацию пыточных как минимум с начала десятых годов. Я хорошо помню, как в 2014 году в столыпинском вагоне встретил нескольких осетин, которых после голодовки вывозили из колонии в Мордовии в разные регионы. Старшего из них, которого администрация, по-видимому, считала организатором протеста, этапировали в Харп через Киров. Для заключенных это звучало почти как приговор: сначала Кировская область, затем Харп — два места, о которых уже тогда говорили как о территориях, где людей будут ломать. Внутри тюремной системы смысл такого этапа был понятен всем.
О пытках — на свободе
Когда я сидел в московском СИЗО «Матросская тишина» в 2011–2012 годах, колонии Карелии были главной страшилкой для арестантов. Этапы туда из Москвы отправлялись регулярно, а вот вестей оттуда не было, в то время как из других колоний бывшие сокамерники обычно звонили по мобильным телефонам. Но некоторые возвращались из Карелии в Москву по каким-либо причинам — и рассказывали о жестоких пытках, которым заключенных подвергали сразу по прибытии в колонии.
Аналогичная репутация была и у колоний Кировской области — слухи о них тоже доходили до московских СИЗО. Но в публичном поле информации почти не было, как и в случае с Карелией. А появилась она в 2012 году после освобождения из ИК-17 в Омутнинске политзаключенного нацбола Михаила Пулина.
Пулин рассказал о системных избиениях в ИК-17, сексуализированном насилии, пытках, унижениях и полной невозможности пожаловаться: жалобы уничтожали, а жалобщиков избивали еще жестче. Прием вновь прибывших, по словам Пулина, начинался с побоев, заключенных заставляли ползать по плацу, а наказания за любые «нарушения» часто исполняли не сотрудники ФСИН, а сотрудничающие с администрацией заключенные. Позже Пулин писал, что его статья «наделала прилично шума», а колонию посетила большая проверка, после чего произошли «небольшие послабления».
Я прекрасно понимаю, почему Пулин рассказал о происходящем в ИК-17 Омутнинска только после освобождения. Он не был настолько известным политзаключенным, как Азат Мифтахов или Ильдар Дадин; к тому же в конце нулевых — начале десятых, когда сидел Пулин, тема политзаключенных не была в фокусе внимания широкой общественности. К Пулину в колонию не ездили адвокаты, и не факт, что приехали бы влиятельные правозащитники. Видя, что происходит вокруг, он просто не чувствовал себя в безопасности и опасался еще худшего. Его случай показывает обратную сторону той же закономерности: даже политзаключенный может рассказать о пыточной системе только тогда, когда у него появляется хоть какая-то безопасность и возможность быть услышанным.
Я сам был в похожей ситуации. Когда я только приехал Красноярск в 2012 году, про который тоже ходили мрачные слухи в московских СИЗО, я еще не был известным политзаключенным и у меня в целом не было представления, как бы я мог предать огласке происходящее в Красноярске. Тем более, что меня самого трогать не стали, хотя и угрожали всеми возможными карами от пыток и изнасилования до убийства и инсценировки суицида. И угрозы выглядели вполне реалистичными, учитывая, что в то время в красноярской ИК-17, где я сидел, фсиновцы действительно убили человека.
Голос из ада
Система пыток в Красноярском крае устроена хитрее, чем в Карелии или Кировской области. Пытают далеко не всех подряд, особенно последние годы, и не у всех на виду. Пытки происходят в специальных изолированных помещениях или вообще в отдельных учреждениях, куда вывозят тех, с кем надо «поработать». Пока я сидел, я собирал эту информацию.
О некоторых практиках я писал еще из заключения, но даже из-за достаточно общей статьи, без конкретных эпизодов и обвинений должностных лиц, красноярский ГУФСИН не на шутку переполошился. В норильской ИК-15 на меня начали оказывать беспрецедентное давление всеми возможными способами: администрация отключила сервис электронных писем и заявила всем заключенным, что это из-за меня; «смотрящий» пытался мне предъявить по понятиям за блогерство, как он это назвал, и одновременно угрожал пресс-хатами и разборками с «блатными» уже в печально известной тюремной больнице КТБ-1 в Красноярске.
Мне пришлось написать в редакцию «Сибирь. Реалии», что письмо не моего авторства.
После освобождения я сделал то, что планировал годами. В интервью «Новой газете» я рассказал о пытках в красноярской ЕПКТ-31, о которых знал от десятков других заключенных, побывавших там, а позже вместе с Евгенией Тамарченко мы нашли и опросили десяток уже освободившихся заключенных, которые подробно рассказали о пытках, материал был опубликован в The Insider. Следом мы сделали материал о начальниках этого пыточного учреждения, большинство из которых пошли на повышение. Также мы смогли рассказать публично о том, что происходило в КТБ-1.
Похожим образом поступил и крымский режиссер Олег Сенцов после заключения и обмена в 2019 году. Тогда «Новая газета» опубликовала рассказ Сенцова о пыточных практиках в колонии в Лабытнанги, что всего в 30 км от Харпа и подчиняется тому же управлению ФСИН по Ямало-Ненецкому автономному округу.
Тогда Сенцов объяснил очень важную вещь:
Все тюрьмы похожи друг на друга как скорбные родственники. Но это лишь внешне, внутренним укладом они отличаются: есть места, где получше, есть — где похуже, а есть такие, где полный мрак. Увидеть и понять эти отличия человеку снаружи, не из системы очень трудно. Когда в тюрьму или колонию приезжает комиссия с проверкой, то в учреждении все чинно и аккуратно, заключенные ни на что не жалуются, администрация вежлива, проверяющие довольны. Реальная тюремная жизнь на время комиссии законопачивается и залакировывается. Когда комиссия уезжает, то все возвращается на круги своя, иногда на свои круги ада.
Все эти истории показывают одно и то же: пыточные места внутри ФСИН известны задолго до публикаций. Но между внутритюремным и общественным знанием стоит почти непроницаемая стена — цензура, страх, отсутствие адвокатов, недоверие к словам обычных заключенных и невозможность собрать доказательства.
Другое дело, когда о пытках заявляет известный политзаключенный: он может рассчитывать и на поддержку правозащитников и на освещение в СМИ. Ильдар Дадин прямо называл это продолжением своей гражданской борьбы. Азат Мифтахов, думаю, тоже говорит о пытках других заключенных не только ради собственной безопасности. Меня самого не пытали в Красноярске, но я хотел предать огласке многолетние пыточные практики и добиться их прекращения.
С одной стороны, все мы имели те или иные возможности привлечь внимание к пыткам в конкретных учреждениях, нам повезло с тем, что нас поддерживали многие люди, без них все это было бы невозможно. С другой стороны, огласка пыток была и есть частью нашей борьбы и гражданской позиции — мы не могли добиваться безопасности только для себя и после освобождения «просто забыть» об этом.
Политзаключенные в таких историях не важнее других заключенных и не являются единственными жертвами пыток, но их голос иногда оказывается слышен там, где голоса сотен обычных заключенных годами остаются запертыми внутри колоний. Поэтому рассказ Азата Мифтахова важен не только как свидетельство о насилии над ним самим. Это шанс увидеть «Полярную сову» глазами тех, кто не может безопасно пожаловаться, не может сообщить журналистам о пытках и не может рассчитывать, что его словам поверят. Если у политзаключенного есть голос, этот голос может стать защитой не только для него, но и для тех, кого иначе никто не услышит.
