Здесь переписывается история пушкинской эпохи, определившей путь России в Европу. Но «Невы державное теченье» больше не имеет смысла: все сводится к мелкой грязной речке, по которой можно уплыть сразу за границу или на тот свет.
В современной России, рухнувшей в привычную деспотию, это снова одно и то же. Хотя шансы всегда остаются — ради них, возможно, и писался роман.
Книга говорливая, путаная и утомительная. В самом конце — уязвленная рецензия автора на самого себя. Так делают, когда привыкли к ругани в свой адрес и выучили в деталях все наезды. Быков давно не просто выучил, а знает наперед больше любого, кто примется перечислять, что в книге бесит. Нет упругой истории, нет сюжета, много пустых разговоров, эквилибристика цитат — целенаправленное издевательство над читателем с плохой памятью и атрофией любопытства. В конце концов, сама идея, что литература важнее политики — очень самонадеянная. Хотя так оно и есть.
«Черная речка» — первый роман Быкова как американского профессора. У себя в Рочестере он делает то же, что когда-то делал в университете Джорджа Мейсона, штат Виргиния, Василий Аксенов — преподает русскую литературу. Напрашивается претензия, что текст возник из неликвидов лекций по истории культуры и семинаров по «медленному чтению». Но, как и во времена Набокова, преподавание иностранцам только помогает русскому писателю понять, кто виноват и что делать.
По Белому следу
Сам-себе-роман — так можно определить то, что написал Быков, расставшись с идеей истории как story. Ее окончательно отодвинула history, с которой теперь у автора свои счеты. Русский метароман, то есть роман о себе самом или обо всех романах сразу — большая традиция. Инициальный текст — «Петербург» Андрея Белого, за ним пауза сталинской тьмы — и потом сразу «Пушкинский дом» Андрея Битова, а под самый занавес совка еще «Потерянный дом» Александра Житинского. Накануне Второй мировой Петербург обернулся Берлином в «Даре» Набокова» — та же традиция. В
«Черной речке» эти вены снова сливаются.
Текст настойчиво отсылает к «Петербургу» — и пародией на географическую справку в эпиграфе, и тоном пролога, отсекающего намеренными длиннотами всех, кому надо покороче, и дальнейшей болтовней в духе кухонной историософии, которая уже два столетия не теряет в России популярности. Быковскому тексту очень бы подошло первое предложение «Повести о пустяках» Юрия Анненкова: «Действие — или вернее бездействие — настоящей повести протекает в Петербурге». Ведь именно Анненков, издавший ее в Париже в 1934 году, открыл ряд подражаний «Петербургу» Белого. А Быков, кажется, эту лавочку закрывает.
У него тут тоже поток сознания, или так называемого вранья. Дельвиг не умер в 1831-м, а исчез. Грибоедов и в 1857 году осторожно ходит на свою могилу. Николай Корсаков — умерший от чахотки двадцати лет лицейский друг Пушкина — оказался его «тайной любовью» по имени Таня, которая родила ему дочурку Иветту и живет в Италии под именем княжны Фарятьевой (это фамилия главного героя из фильма обожаемого автором Ильи Авербаха). Сам Пушкин уезжает после дуэли в Париж и дружит с Проспером Мериме, который тоже волочился за цыганами и написал новеллу «Кармен». Зарабатывает Пушкин пьесами, а последний раз видится со всем своим выпуском в 1882 году. Живой там только князь Горчаков, остальные — призраки, летящие на огонь. Продукт исторического воображения.
Литература XIX века шумит в книге полифонией голосов, которые автор раздал своим знаменитым героям. Разговоры заменяют действие, и роман превращается в non-fiction — способ спасения языка во времена обесценивания сюжетной литературы. Тут и кич, и квир, и похабщина — литературе без нее никак. Нет здесь только сюжета, с которым давно разобралась в одноименном рассказе Татьяна Толстая. Там 9-летний шкет Володя Ульянов убивает снежком Пушкина, приехавшего в Симбирск незадолго до своего 80-летия за материалами по истории пугачевского бунта. Так что сюжет был, да весь вышел. Хотя Ленин в романе Быкова еще появится …
Спасительный склероз
Когда-то историк литературы Юрий Тынянов выбрал путь писателя, о чем есть широко известная фраза: «Где кончается документ, там я начинаю». В «Черной речке» Быков и начинает там, где кончился Тынянов, который умер сорока девяти лет от рассеянного склероза, не успев завершить книгу о Пушкине. По мнению друзей и даже врагов, Тынянов походил на Пушкина даже внешне, а его работы о Пушкине считаются конгениальными объекту.
Быков же последовательно развивает его подход.
Тынянов реконструировал то, что не попало в архивы, но Быков идет дальше, воображая дискуссии Николая I с маркизом де Кюстином и Пушкиным, Белинского с Лермонтовым и даже Толстого с Хаджи-Муратом. По какому пути пошел бы XIX век, если бы так много гениев не умерли так быстро или по крайней мере успели бы больше сделать и рассказать? Кому «если бы да кабы», а Быкову — шанс переписать историю.
Черная речка — русская Лета, проклятие страны и спасение тех, кто ее покидает, — есть не только в Петербурге, но и на Кавказе. Зовется она Валерик, то есть «Валеран-хи», по-чеченски — Река Смерти. Ее упоминают и Лермонтов, и Толстой, ставшие вехами колонизации Кавказа. Быков докручивает в нескольких главах кавказский текст русской культуры, чтобы довести его до веселого абсурда. Литература позволяет присочинить то, что в жизни получилось мрачно, кроваво, совсем не весело…
Если первая часть романа («Исток») еще отталкивается от каких-то историко-литературных задач, то вторая («Устье») — это сплошное буйство мистификаций. Здесь Тютчев как сотрудник посольства устраивает эмигранту-Пушкину сеанс видеосвязи с государем Николаем, а Герцен обсуждает все с тем же Пушкиным польский вопрос.
Чтобы было понятно, чем Пушкин занимался в своих Европах, на 25 страницах размещаются 52 блистательные онегинские строфы. В своей версии ненаписанной девятой главы пушкинского романа в стихах Быков развлекает читателя эротической связью Татьяны и Евгения после десятилетий разлуки. И это почти mature porno.
Лишь в третьей части «Черное море» можно высмотреть прежнего Быкова. В ее основу положены два рассказа, частично написанные задолго до «Черной речки» — в начале прошлого десятилетия. Речь там о временах заметно более поздних, чем пушкинская эпоха, в связи с чем автор называет их «флешфорвардами». Рыхлая структура новой книги втягивает эти старые куски, и они обрастают полипами расширений. Но книги часто так пишутся — сшиваются из кусков. Швы исчезают и выравниваются: дописанный текст — новый текст. Роман, ближе к концу все больше похожий на бред, легко усвоил эти фрагменты. Если Тынянов прекратил работу над «Пушкиным» на краю делириума, то Быков в эту бездну все-таки нырнул.
Некрасивый упадок
Римской империи льстят, говоря о «красивом упадке». Представление, что упадок может быть красивым, появилось не ранее эпохи Ренессанса, а в массовую культуру его ввел романтизм в XIX веке. По аналогии с Римом красоту старения нередко поминают в связи с другими империями. Хотя на самом деле финальные стадии их разложения обычно имеют отталкивающий характер — что видно и на примере России.
Один из «флешфорвардов», составивших третью часть романа, называется «Прощай, кукушка». В его основе — старый текст с новым финалом. Это блеклый и страшный эпизод из жизни Ленина, который раздраженно и желчно отдыхает в альпийском санатории перед возвращением в Россию. Он знает, что отпустить его в эмиграцию было ошибкой наивного самодержавия, которую он уже повторит. Придя к власти, в первую очередь он пресекает эмиграцию. «Самим надо, самим надо — не выгонять, а перетягивать», — твердит вождь.
На следующий год после его смерти ОГПУ фабрикует бессмысленное, но символичное «дело лицеистов». Быков воспользовался тем, что осужденный, но восстановленный в правах секретарь Пушкинского лицейского общества Павел Рейнбот куда-то делся вскоре после выхода на пенсию в конце 1930 года, хотя датой его смерти официально значится 1934 год. В рассказе-романе ему приписывается «исчезновение» после того, как его дочь получила от него некую таинственную рукопись типа «Книги перемен» или «Досок судьбы» Хлебникова (этот аналог приводит в тексте сам Быков).
В комментарии, присовокупленном к рассказу о Ленине уже для нового романа, автор вкратце реферирует так называемую «Реконструкцию Рейнбота». Российская государственность предстает пирамидальной конструкцией, где крайние нижние точки — это год смерти Петра Первого (1725) и разгром пушкинского наследия, «дело лицеистов» 1925 года, между которыми есть верхняя — декабрьское восстание 1825 года. «…в самом деле, это был высший пункт российской истории, последняя попытка создать аристократию, которая взяла бы ответственность на себя», — передает Быков мысли Рейнбота.
Дальше все покатилось под уклон уже начиная с николаевского царствования. Внутри двухсотлетней истории подъема к историческому шансу и падения к большевицкой деспотии Рейнбот находит много других нумерологических совпадений. Только как ни раскладывай, а в итоге все равно получается тот ужас, в котором спустя ровно сто лет после «дела лицеистов» продолжает на том же месте бултыхаться современная Россия.
В назидание себе и другим Быков-эмигрант напоминает главный завет николаевской эпохи: возвращаться — плохая примета. За одним исключением: ого-го как вернуться получилось только у Ленина, который губил все, к чему прикасался.
Такая тут вышла смехотворная для историков, но актуальная для всех нас политическая сатира…
