Год назад Михаил Швыдкой взывал:
Было бы куда честнее вернуться к цензуре, которой бы занимались профессионалы, а не бюрократы различных ведомств, сами не представляющие до конца, чего же им надо бояться, чтобы не потерять место, тем самым сломав себе карьеру.
А совсем недавно — пел Дмитрий Певцов:
В нашей повседневной жизни неимоверное количество пошлости, гадости, богохульства, грязи, которое содержится в кино-, теле-, театральных проектах, выходящих в РФ сейчас и на платформах, и в кинотеатрах, и особенно в театрах, требует, на мой взгляд, немедленного введения государственного контроля.
В промежутке между Швыдким и Певцовым о том же просили Пригожин (Иосиф, поскольку Евгения цензурировали навсегда), Михалков, Шахназаров, Симоньян, Лукьяненко...
Все использовали один и тот же аргумент: «в СССР цензура была, а сколько шедевров создавалось!», – на всех последовало три варианта сетевой неподцензурной реакции.
- Стыд-то какой!
- А по сути, Швыдкой и Певцов правы! Лучше иметь карту минного поля, чем, ступив на поле с картошкой, обнаружить, что оно заминировано.
- И-ди-о-ты! Писаных правил в путинской гибридной автократии потому и нет, чтобы репрессировать кого угодно.
На самом деле все три реакции исходят из ложной посылки: что цензура в СССР определяла правила игры, а потому ее можно (или, наоборот, не нужно) вводить в обиход с адаптацией к интернету.
Увы и ах: это совершенно не так.
Кодексы советской цензуры были чисто техническими, ограничивающими публикацию сведений про оборону либо про оборонку. Никаких правил игры (можно ли публиковать антисоветчика Набокова? допустимы ли стихи расстрелянного Гумилева в антологии?) они не просто не задавали, — они к этой игре отношения не имели.
В сети легко найти «Перечни сведений, запрещенных к опубликованию» Главного управления СССР по охране государственных тайн в печати за 1976 и 1987 годы. Главы из перечней: «Вооруженные силы СССР», «Картография, гравиметрия, геодезия», «Промышленность», «Полезные ископаемые»… Это мимо всего, о чем молятся Певцов с Швыдким.
Чуть интереснее раздел «Разные сведения», где изложен запрет на публикацию подробных демографических данных и раскрытие методов оперативной работы КГБ и МВД. Не идеология, а методология, Путиным усвоенная: демографические данные о современной России тоже не публикуют.
Повторяю: цензура в СССР не решала, пускать ли Высоцкого на стадион, изымать ли из библиотек «Бабий яр» после эмиграции автора и разрешать ли на выставке «Москва — Париж» Кандинского, Малевича и Филонова. Решения принимались не в Главлите, а в профильном отделе ЦК КПСС, а если вопрос был принципиальный, то и секретарями ЦК. Решения не обнародовались, но всем все было ясно: вот это — еще можно, а вот это — уже нет. Творческие единицы безо всяких указаний делились на тварей дрожащих — и на творцов, решивших границы дозволенного переходить. Дрожание не обязательно спасало (на излете Брежнева репрессии ударили по сервильному журналу «Аврора»), а переход границ не всегда был наказуем (в те же времена на журфак МГУ в ста метрах от Кремля приходил сын Бориса Пастернака Евгений с лекцией о запрещенном «Докторе Живаго», и за это ничего не было ни ему, ни декану Засурскому).
То же и сегодня. Можно ужасаться театральным или книжным погромам, но они вовсе не следствие неопределенности. Давно понятно, что про чувства Ахилла к Патроклу в России публично — больше ни-ни, и про гендер тоже лучше молчать, и уж тем более следует молчать про Бучу и Мариуполь.
Устаканилось не только запрещенное, но и разрешенное. Вон лонг-лист премии «Большая книга» за 2026-й. Среди 10 книг в номинации нон-фикшн — 1 история семьи, 1 история московской олимпиады, 1 книжка про зубров и 7 книг-биографий. (Покойников, разумеется; а кто сказал, что здесь гений не способен себя проявить? какое «Палаццо Мадамы» Лев Данилкин воздвиг — любо-дорого смотреть! Так что выше стропила, плотники! Пишите хоть про Зимний дворец Пиотровского: не который живой, а который на кладбище…) И с «художкой» тоже все ясно: среди 30 номинантов тесными рядами идут «Всклянь», «Юдоль», «Береги косу, Варварушка», «Закрепщик», «Крууга», «Тума», «Мга», «Поплавок из осокоря», «Непокои», «Погрязание», «Попович»…
«Тетюшанская гомоза», не сомневаюсь, на подходе.
К чему же тогда призывы к цензуре, если и так всё ясно?
А они не к цензуре. Это призывы обратить внимание на призывающих.
Швыдкой, премудрый государственный пескарь, хотел напомнить, что он вполне себе еще карась — и готов лечь (в сметане) на государственную сковороду. И ведь добился своего, будучи послан на Венецианскую биеннале курировать русский павильон. В его почтенном возрасте (младше Трампа, но старше Путина) это предел, следующая сковорода будет в аду, но с чертями он точно договорится по-свойски.
Что до актера Певцова, тот разумно решил, что с его талантом проще продвигаться по патриотической линии, чем по кинотеатральной: чем звонче чеканишь шаг, тем лучше.
Нам остается пожелать им удачи.
А когда снова кто-то заведет разговор о необходимости цензуры в России, в ответ лишь зевнуть.
