Они выпускали газету, выдавая ее за абхазскую, вели, так же выдавая за абхазские, анонимные телеграм-каналы, нанимали, как потом выяснилось, тинейджеров, чтобы те срывали плакаты оппонентов. Кварчия, обо всем их расспросив, передал их в службу госбезопасности.
Из всех возможных продолжений, например, составить протокол, завести формальное дело, которое уже к утру можно было отправить в архив, они выбрали вариант, который показался им проще и безопаснее: просто вывезти россиян на родину. На родине они немедленно явились в Следственный комитет с заявлением о нападении, угрозе убийством, а также хищении средств и техники.
Кварчию, который несколькими месяцами раньше уже был лишен российского гражданства, с соратниками обвинили в разбое и объявили в федеральный розыск. В начале июня Сочинский суд заочно приговорил его к 10 с половиной годам тюрьмы.
Случайный герой
Героями не рождаются, ими иногда становятся по стечению обстоятельств. Кварчия — ветеран войны с Грузией, но его поколение, которому тогда было меньше двадцати, воевало почти повсеместно.
Послевоенный путь тоже не противоречил абхазскому обыкновению — бизнес, госслужба, полгода он даже поработал и. о. сухумского мэра. По тому же обыкновению, любая абхазская оппозиция регулярно становится властью и уходит обратно в оппозицию, так что запомнить идейные отличий между ними средний гражданин не успевает, в связи с чем Кан Кварчия в его представлении был просто одним из таких героев бесконечной интриги, не рассчитывая на особые симпатии.
Симпатии пришли потом, когда именно ему выпало стать символом исторического противоречия.
В хрониках абхазо-российского братства сохранилось многое и разное. Например, ритуальная стрельба с сухумской набережной по российским кораблям, осуществлявшим объявленную странами СНГ блокаду Абхазии в 1996 году. Потом выборы 2004 года, когда Абхазия, несмотря на давление, предпочла креатуре Москвы Раулю Хаджимбе Сергея Багапша и немедленно подверглась новой блокаде, на сей раз экономической.
Но уже 2008 году праздник признания Россией отмечался так, будто Абхазия стала членом ООН, но двусмысленность этого братства все более явно становилась нормой жизни. Чем дальше, тем труднее было сдерживать повсеместное подозрение, что проект «Абхазия» заходит в тупик. Некоторые политики и двадцать лет назад говорили об этом открыто, хоть и немного метафорично: сын вернулся из школьной поездки в Майкоп с такими восторженными глазами, будто побывал в Париже, и изоляция становится глубже и безнадежнее…
Но жить надо было сегодня, которое точно так же переходило в завтра, и так год за годом: глухое ворчание в своем кругу и тревожное ожидание какого-нибудь казуса, который может разозлить Москву. А казусы продолжались — с эффектом накопления.
То свергнут очередного президента, поддерживаемого Россией.
То уже не только оппозиция, но и молодежь, для которой страсти 1990-х — история, выйдет с протестом по поводу передачи России бывшей госдачи Хрущева в Пицунде, огромной территории города-жемчужины.
Но каждый подобный сюжет был пронизан осознанием того, что противоречие неразрешимо. Никаких других ресурсов у проекта, помимо России, нет, но и зажмуриваться, каждый раз платя за эти услуги столь непомерную цену, тоже все труднее. Запад продолжает исходить из формального принципа территориальной целостности Грузии, что напрочь лишает тех, кто все в Абхазии понимает, прямых контактов с европейцами. Опыт и логика показывают, что оставаться в этом шпагате можно всю жизнь, как — по Ильфу и Петрову — падать в финансовую пропасть, и весь этот пространственно-временной континуум постепенно становится определяющим политическим фактором.
Синдром Кириенко
Москве ничего не стоило успокоить эту сумятицу какой-то гармонией, но она продолжала испытывать Абхазию на готовность сдавать за пенсии и электроэнергию позицию за позицией. И политтехнологи, разоблаченные Кварчией, тоже заслужили право считаться образом вполне аллегорическим.
Москва помогала Абхазии такими людьми всегда. Но, во-первых, раньше их заказчиками были сами выбираемые, а во-вторых, руководительница одного из штабов лет пятнадцать назад признавалась: только в Сухуми она поняла, что тут все по-другому, и вообще, одной из политтехнологических заповедей и норм приличия у них считалось излишне не светиться.
Нынешние же явно исходили из того, что Абхазия в политтехнологическом смысле — та же Астрахань или Приморье, а если и отличается, то и тем хуже для нее. Их совершенно не занимала уникальность абхазского сочетания закрытого и непроницаемого, как стеклянный шар, устройства жизни с ее вековой традицией, с вполне столичной продвинутостью. Они не скрывали, что не столько приглашены, сколько командированы. Они по-хозяйски располагались в ЦИК и администрации абхазского президента, а по-настоящему беды у них, говорят, начались после того, как один из завербованных для деинсталляции оппозиционных плакатов рассказал обо всем этом отцу, который и сдвинул первый камень будущей лавины.
Да, это Абхазия, в которой будь ты хоть президент или даже глава службы безопасности, не можешь забыть, что у тебя есть родственник, или родственник жены, или на худой конец, бывший одноклассник.
В Москве среди тех, кто принимает за Абхазию решения, все это понимают единицы. Возможно, среди них Кириенко, родившийся в Сухуми, хоть и выросший в Сочи. Но даже если бы он и не хотел бы чересчур травмировать Абхазию (эту гипотезу, впрочем, ничто не подтверждает), он должен был вычислять сумму векторов — борьбы кремлевских заинтересованностей, мотиваций распила и близости к нему, обыкновенной колониальной традиции. И венчает всю эту диалектику не просто отсутствие хоть какой-то государственной стратегии по отношению к Абхазии, а уверенность, что она не нужна, а заинтересованным людям даже мешает.
Черепаха становится ближе
Дать заподозрить себя в антироссийских помыслах ни один абхазский политик в здравом уме не решится. Это делает за них Москва, вторгаясь в абхазские коллизии, к ней не имевшие никакого отношения. Те самые выборы 2004 года она так удачно вписала в оранжевый контекст, и Багапш был отрекомендован российскому телезрителю как вожак антироссийского майдана.
Кана Кварчию еще год назад лишили российского гражданства, как было сказано, из угрозы, которой он представлял для российской безопасности. Никого эта формулировка не удивила, потому что все понимали, что это была расплата за его выступления против так называемого закона об апартаментах, под видом которых Москва пыталась обойти запрет на продажу абхазской земли иностранцам.
Более того, протесты обернулись отставкой президента Аслана Бжания, не скрывавшего своей склонности к исполнению любых кремлевских капризов. Из-за поддержки этого закона он обрел такой антирейтинг, что даже Москва решила от верного товарища дистанцироваться — предпочла более умеренного Бадру Гунбу.
А Кварчии после внесения в российские черные списки осталось лишь укрыться в том идейном эвфемизме, который раньше считался спасительным: суверенитет. Ничего против России мы не имеем, но и независимостью мы не поступимся.
Можно, конечно, улыбнуться лукавости этой позиции и пополнить ею список других философских парадоксов: публично усомниться в России нельзя, но можно бесконечно, как Ахиллес к черепахе, приближаться к этой черте, зная, что ее никогда не достигнуть. Но в абхазском случае это единственная иллюзия на тему выхода из бесконечного противоречия.
И вот теперь она, как это иногда бывает с иллюзиями, становится политической реальностью, в центре которой — Кан Кварчия, совершенно не планировавший в нем оказаться. Он, может, и не собирался разрабатывать эту лукавую тему, но пришлось. В приватных беседах он признается, что намерен идти до конца, не уточняя ни направления, где тот конец, ни концепции борьбы, ни даже соперника.
Изыски на тему суверенитета Москва больше безобидными для себя не считает. Но то, что опасная черепаха стала на шаг ближе, видимо, признает.
В абхазском парламенте за снятие с Кварчии депутатской неприкосновенности проголосовали лишь трое. Президент Бадра Гунба, ставший таковым в статусе кандидата Москвы, солидаризоваться с нею в давлении на Кварчию не торопится. Как полагают в Абхазии, если бы на месте Гунбы остался его предшественник Аслан Бжания, Кварчия уже бы наверняка сидел.
