11 июня 2026 г. длительность полномасштабного российского вторжения в Украину, начавшегося в феврале 2022 года, превысила длительность Первой мировой войны. Сравнивать российско-украинскую войну с событиями 1914–1918 годов аналитики начали уже в первые месяцы вторжения, однако число таких сравнений постепенно стало расти с 2024 года.
Например, 8 августа 2025 г. в нишевом американском издании The Globalist была помещена колонка его редактора Алексея Байера «Путин игнорирует уроки Первой мировой войны для нынешней России». И вот с 10–11 июня этого года — еще один качественный скачок: заголовки, отсылающие к Первой мировой войне, появились в крупнейших газетах.
Пат
Названия статей, опубликованных в эти дни, чаще всего нейтральны, но общий месседж публикаций 2024–2026 годов ясно выразил офицер британской военной разведки и бывший адвокат по уголовным делам Фрэнк Ледвидж, ныне преподающий военную стратегию в Университете Портсмута. Его колонка, опубликованная на либеральном портале The Conversation, называется «Война в Украине длится уже дольше, чем Первая мировая — и параллели вселяют тревогу». Параллели, о которых пишут многие, далеко не только Ледвидж, относятся прежде всего к динамике конфликта, которая и вышла на первый план в последние два года: многолетняя война на истощение, с огромным количеством жертв, с медленно двигающимся фронтом.
Очень частое слово для описания нынешней войны — stalemate, патовая ситуация. Оно порождает среди журналистов и экспертов частые споры, можно ли так назвать нынешнее состояние фронта. Применительно к войне слово stalemate у авторов из Британии и США ассоциируется прежде всего с опытом 1914–1918 годов.
Эти сходства, по-видимому, выглядят особенно травматично для жителей Западной Европы, для которых память о Первой мировой войне с ее чудовищным количеством жертв до сих пор очень значима — в отличие от России, где эта память оказалась в тени травматической памяти о последующих событиях: двух революциях и Гражданской войне. Англоязычные авторы вспоминают о травматическом опыте массовых ранений, который для них связывается с Первой мировой войной — например, когда пишут о случаях газовой гангрены среди украинских военнослужащих (российская пропаганда с упоением поддерживала эту тему).
В России радикальные сторонники и противники нынешнего кремлевского режима вспоминают о Первой мировой войне прежде всего как об изнурительном противостоянии, которое истощило монархию и привело к революции. Количество сравнений двух войн именно в этой перспективе тоже постепенно возрастало с 2024-го, а в этом году, по наблюдениям писателя и журналиста Ивана Филиппова, регулярно обозревающего Z-блоги, угрозы приближающейся революции превратились у «турбопатриотов» практически в обсессию.
Нынешние адепты «войны до победного конца» подчеркивают, что Первая мировая стала для России катастрофой из-за «предательства», но кто конкретно нанес роковой удар — версии разнятся. Поэтому z-блогеры маниакально ищут признаки будущей измены в среде политических элит. Противники же режима настаивают, что к революции привели прежде всего ошибки самого царского правительства. С этой же позиции пишет упомянутый выше Байер из The Globalist: он прямо сравнивает Путина с руководством кайзеровской Германии. Байер, американский журналист и писатель, вырос в семье эмигрантов, уехавших из СССР в середине 1970-х.
Самой своей частотой, почти автоматизмом эти сравнения гипнотизируют читателя новостей (а кто сейчас из условных «нас» не читает новости?) и до некоторой степени блокируют осмысление новизны и специфики современной ситуации. Более того, сравнения могут навязывать собственную логику — и такую логику полезно рефлексировать, чтобы не стать пленниками слишком близкого уподобления исторически разных ситуаций.
У каждого — по пистолету
В наиболее распространенной историографической традиции Первая мировая война предстает не как результат воли одного агрессора, а как следствие взаимной эскалации, неверных сигналов, государственного эгоизма и надежд на быструю победу. Очень характерна книга англо-австралийского историка Кристофера Кларка «Сомнамбулы: как Европа пришла к войне в 1914 году» (русский перевод Алексея Снигирова — 2023, оригинал — 2012). В заключение Кларк пишет: «Начало войны в 1914 году — не детектив Агаты Кристи, в конце которой мы обнаружим виновного, стоящего в гостиной над трупом, с дымящимся пистолетом в руке. В этой истории нет дымящегося пистолета. Или, скорее, в этой истории по пистолету у каждого участника сценария. С этой точки зрения начало войны было трагедией, а не преступлением».
Этот энергичный пассаж — полемика с другой интерпретацией Первой мировой войны, которую выработали в 1960-е годы историки Фриц Фишер, Имануэль Гайсс и их ученики: они прямо обвиняли в разжигании войны правящие круги Германии и Австро-Венгрии. Кларк убежден, что такой подход стал следствием личной пристрастности авторов и легко ведет к конспирологии. Но эта рамка не работает для интерпретации тех войн, где одна сторона отрицает право другой на государственное и культурное существование.
В «размывании ответственности» историки Первой мировой войны могут быть похожи на популяризаторов структурного реализма — направления в изучении международных отношений, которое предполагает, что главное — не личные решения правителей, а «структурные» интересы великих держав. Субъектность стран поменьше оказывается минимизирована: они оказываются в роли «государств-клиентов». Такой подход преуменьшает роль общих для всех стран «правил игры».
Некоторые из «международных реалистов» действительно стремились многие годы объяснить поведение Путина «интересами России» и «западным вмешательством». Кажется, из всех авторов такого рода самой впечатляющей мишенью для либералов после 2022 года стал знаменитый американский политолог Джон Миршаймер. В 2014 году он утверждал, что кризис в Украине якобы обусловлен политикой расширения НАТО на восток, а ответственность за кризис несут США и их европейские союзники. Тогда же он выражал уверенность, что Путин просто защищается от Запада, и, несомненно, понимает, что «пытаться подчинить себе [всю] Украину — все равно, что проглотить дикобраза». (Эту эффектную метафору незадолго до российского вторжения в Украину вспоминал Кирилл Рогов.)
Однако и в рамках реализма возможны другие подходы к пониманию российской агрессии. Например, французский политолог Пьер Арош писал: если Путин неверно оценил военную силу России, то даже с реалистической точки зрения главным источником катастрофы может быть именно его ошибочная оценка, а не позиция стран Запада. Еще важнее другая мысль Ароша: структурный реализм в принципе не может ответить на вопрос, можно ли считать Путина рациональным правителем или «параноидальным империалистом»?
Структурный реализм имеет долгую генеалогию — она гораздо старше Первой мировой войны. Основатель его современной версии, политолог Кеннет Уолц, никогда не был склонен к упрощениям. Но популярные интерпретации, сделанные в рамках этого подхода, часто совпадают с устоявшимися описаниями причин Первой мировой войны. Верно и обратное: «уравновешивающие» историки Первой мировой войны, перенося выводы на современность, могут оказаться похожи на структурных реалистов.
Кларк, объясняя, почему после убийства в Сараево руководство Австро-Венгрии не могло решить вопрос с Сербией дипломатическим путем, описывает эту ситуацию как такую же безвыходную, как дебаты в ООН в 2011 году, когда Россия и Китай заблокировали обсуждение санкций против Сирии. Кларк не объясняет, какие мотивы руководства России и Китая стояли за этой блокировкой и, кажется, даже не считает эти мотивы сколько-нибудь принципиальными по сравнению с общей картиной противостояния обобщенного Запада с одной стороны и России и Китая — с другой.
С эпической дистанции
Мы говорим о блестящих, очень влиятельных историках; Кларк за свою научно-преподавательскую деятельность был посвящен в Британии в рыцари. Еще один показательный случай — Адам Туз, крупный британский историк и публицист, ныне преподающий в США. Одна из самых известных и новаторских книг Туза — «Всемирный потоп. Великая война и переустройство мирового порядка, 1916–1931 годы» (русский перевод — 2019, оригинал — 2014). Она посвящена итогам и последствиям Первой мировой войны. Не менее знаменита другая его книга — «Крах: как десятилетие финансовых кризисов изменило мир» (Сrashed, русское издание — 2020, перевод Николая Эдельмана, оригинал — 2018), но она посвящена гораздо более близкому периоду 2008–2018 годов.
В этой книге Туз включает отдельную главу о Революции достоинства и вообще считает — вполне логично для историка, — что противостояние вокруг Украины стало одним из главнейших сюжетов международных отношений этого периода.
Однако важно, как он анализирует этот сюжет. Туз рассматривает Украину как поле геоэкономического соперничества между ЕС и США, с одной стороны, и Россией, с другой, а Революцию достоинства — как «переворот», совершенный под влиянием стран Запада. Это событие, по мнению историка, вынудило руководство России пойти на ответные меры. Реакцию Кремля Туз оценивает как агрессивную и неадекватную, но изображает ее словно бы с эпической дистанции. Вот, например, как он представляет последствия катастрофы малайзийского «Боинга», сбитого командой ракетного комплекса «Бук» под фактическим руководством Игоря Стрелкова-Гиркина:
Негодование, вызванное этим прискорбным происшествием, в итоге позволило Меркель добиться введения намного более жесткого санкционного режима. <…> В свою очередь, Москва ответила в более классическом стиле. Она не стала прекращать поставки газа. Однако она полностью запретила ввоз сельскохозяйственной продукции из Европы, одновременно увеличив военную помощь донбасским повстанцам, которые 23–24 августа провели кровавое контрнаступление.
Мировой финансовый кризис 2008 года и последующие события Туз интерпретирует сходно с тем, как историки в духе Кларка объясняют Первую мировую войну: как серию катастроф, причиной и движущей силой которых стали амбиции, борьба за сферы влияния и неверные решения лидеров многих крупных государств. Именно поэтому агрессивные действия кремлевского режима он и описывает сквозь призму этой коллективной ответственности.
После вторжения в феврале 2022 года Туз резко критиковал российское руководство, но через несколько месяцев опубликовал в своем блоге Chartbook колонку, показывающую, что его взгляды хоть и изменились, но не диаметрально. Он предложил смотреть на войну России с Украиной не только в контексте событий 2014 года, но и в более широком контексте — истории украинской государственности начиная с 1917–1918 годов.
Туз напомнил, что первое в новейшей истории украинское государство возникло в поле борьбы между распадающейся Российской империей и Германией. Назначение Павла Скоропадского гетманом при поддержке германского командования показывает, по Тузу, как внешняя поддержка украинской государственности может одновременно и открывать ей возможности, и подрывать ее легитимность. Осудив путинское вторжение, Туз в значительной степени остался верен схеме, в которой Украина предстает полем соперничества «великих держав», и в этой борьбе у каждой из таких держав — свои резоны и своя неправда.
Стремление описать Первую мировую войну по формуле «у всех было по пистолету» и подход сторонников «международного реализма» могут сходиться в одном очень соблазнительном пункте. Речь идет о стремлении трансформировать вопрос о причинах агрессии и ее общественной поддержке — в надежду найти формулу, устанавливающую «равновесие» держав. Сравнение с Первой мировой как «войной почти без движения фронта», при которой «тыл разлагается» — может быть эвристически полезно. Сравнение с Первой мировой как моделью распределения ответственности — опасно.
Однако объяснительные схемы, в которых война в Украине интерпретируется по аналогии с Первой мировой — как с конфликтом, в котором были виноваты «все», постепенно распространяются и в российской блогосфере. 24 июня в Facebook были помещены посты двух очень идеологически несхожих авторов — Шуры Буртина и Бориса Акунина.
Буртин практически уравнивает в ответственности за продолжение войны Россию, страны Евросоюза и Украину и добавляет: «Сто лет назад ведь все это уже написали, по полочкам разложили, все в школе это учили…». Очевидно, речь идет про события 1914–1918 гг.
Акунин комментирует очередное обострение отношений между Россией и США и начинает пост со сравнения: «Читаю сейчас газеты за июнь другого года, тысяча девятьсот четырнадцатого. Никому и в голову не приходит, что дипломатическая перебранка на высоких тонах из-за выстрела в Сараеве через несколько недель приведет к глобальной катастрофе. Пробирает жуть от сходства ситуаций».
Буртин утверждает, что якобы все участники нынешнего конфликта одержимы идеей «войны до победного конца» за территории, которые никому из них не нужны (мы не согласны с такой интерпретацией), а Акунин полагает, что во главе России и США сегодня стоят — подобно тому, как это было в 1914 году в Европе, — лидеры «с пониженным чувством исторической ответственности».
Наконец, художник-акционист Павел Крисевич провел 17 июня акцию против войны в Украине под названием «Маковый спас». Он лег с закрытыми глазами в канал рядом с миниатюрным «городом» Мадюродам, построенным в Гааге (месте, которое для многих ассоциируется с возможной будущей судьбой виновников нынешнего вторжения), использовал в ней маки — международный символ памяти о Первой мировой войне — и в комментарии в своем аккаунте в инстаграме выразил протест вообще против агрессии, нацеленной на утверждение суверенитета, а не против чьих-либо конкретных действий.
Все это нарастание сравнений, в которых ответственность «раскладывается» на нескольких или многих действующих лиц, по-видимому, говорит о сочетании двух факторов. Интеллектуалы, думающие о войне, во-первых, психологически устали от четырех с половиной лет непрерывной бойни (хотя понятно, что жителям Украины и бойцам ВСУ приходится гораздо тяжелее), во-вторых, опасаются дальнейшей эскалации. Превращение войны в бесконечно тянущийся кошмар под влиянием памяти о Первой мировой и историографической традиции может склонять к интерпретации и нынешних событий как бедствия, за продолжение которого отвечают условные «все». Может — но все-таки не должно.
Хрупкое копье
Разумеется, российское вторжение в Украину сравнивают и со Второй мировой войной — практически с первого дня. Но эти сравнения устроены, наоборот, как рамка, в которой ответственность агрессора определена совершенно однозначно. Вторая мировая и ее итоги дают язык для моральных оценок: геноцид, коллаборационизм, необходимость полной капитуляции России.
Метафоры касаются не только войны в целом, но и обозначения российской политики и ее акторов: например, и в Украине, и в антипутинских медиа за пределами России (таких, как Nexta) поставленных Россией руководителей оккупированных регионов Украины часто называют «гауляйтерами». Обозначения вроде «гауляйтер» и «полицай» превращают российских назначенцев и их местных помощников в героев заведомо проигранного исторического спектакля: в синхронной перспективе опасны и жестоки, в перспективе же будущего — они не более чем нелепые временщики.
Они претендуют на власть, но уже запечатлены с точки зрения грядущего суда и послевоенного анекдота.
Традиционная мифология Второй мировой войны удерживает память, что у нее был или один главный виновник — Гитлер, или два — Гитлер и Сталин. Но та же мифология отсекает воспоминания о тяжелейшем политическом, социальном и моральном кризисе Европы 1930-х годов, о котором уже тогда писали наиболее проницательные мыслители — Йохан Хёйзинга в эссе «В тени завтрашнего дня» — или писатели, как, например, Карел Чапек в «Войне с саламандрами». А память о глобальном кризисе скорее ассоциируется с Первой мировой войной.
Сегодня, когда политологи, публицисты, блогеры и даже историки так часто сравнивают современные события и с Первой, и со Второй мировой войной, имело бы смысл «расцепить» привычный круг ассоциаций. Констатация кризиса не совпадает с вопросом о виновности, точнее, констатировать кризис — не значит отказаться от постановки этого вопроса. Современный кризис касается всех, но реакция на кризис в виде войны против соседних государств и репрессий против собственного населения — дело конкретных политиков, игнорирующих международное право и законы собственной страны, как это случилось в России.
Сравнения с Первой мировой войной рискованны по двум причинам.
Происходящее сегодня в Украине видится словно бы с очень большой высоты: невозможно различить отдельного человека. Журналисты и эксперты спорят о цифрах потерь, но в целом ясно, что эти потери очень велики. Личность при таком взгляде оказывается функцией государства — того самого, которое якобы вовлечено в регулирование «баланса сил». Кроме того, это сравнение склоняет изображать происходящее с эпической дистанции, с которой разница в моральной ответственности сторон выглядит не слишком принципиальной. Своего рода противоядием от такой редукции становятся произведения тех современников Первой мировой войны, которые, вспоминая о ее итогах и наследии, шли «против течения». Например, «Стихи о неизвестном солдате» (1937) Осипа Мандельштама.
Накануне Второй мировой войны Мандельштам очень точно почувствовал, что память о Первой мировой войне угрожает стать обезличивающей. Его поэма полна образами обобщенной массы: «миллионы убитых задешево», «небо крупных оптовых смертей», «хорошо умирает пехота». Но после слов о пехоте он сразу же добавляет:
И поет хорошо хор ночной
Над улыбкой приплюснутой Швейка
И над птичьим копьем Дон-Кихота
И над рыцарской птичьей плюсной.
Швейк и Дон-Кихот, при всем их несходстве, здесь поставлены рядом потому, что они противостоят всеобщему оскотиниванию: Швейк — своим передразниванием, позицией «официального идиота», как он сам себя называл, а Дон Кихот — одинокой готовностью воевать против превосходящих сил зла, как он себе это представлял. Облаченная в латы нога неназванного рыцаря сравнивается с птичьей плюсной, такой же хрупкой, как копье Дон Кихота. Одинокие нонконформисты противостоят образам толп, которые символизируют и память о Первой мировой войне, и окончательно сложившееся после нее массовое общество. Вместе эти одиночки дают примеры действия, на первый взгляд бессмысленного и не приносящего скорых плодов.
Такой «персоналистический противовес» необходим и сегодня — как противоядие от той логики, которую навязывают ставшие почти неизбежными сравнения нынешней войны с Первой мировой. Увидеть за кризисом и миллионными битвами частную личность, которая не только страдает, но и мечтает, и надеется, и ищет понимания; увидеть и других конкретных деятелей, которые каждый день ставят таких Швейков и Дон Кихотов под удар — такая работа делает понимание войны не только политическим и стратегическим, но и историческим.
