Третья статья Владимира Дубровского из сериала «О глобальных трендах» (статья первая, статья вторая)
Свобода индивида, как известно, заканчивается там, где начинается свобода другого индивида. А в ситуации конфликта выбор делается на основе определенной этической (моральной) схемы, которая определяет и уровень свободы общества, и его жизнеспособность.
Важно, что для стабильности любого общества необходима некоторая доминирующая мораль, по крайней мере в базовых принципах: по сути, мораль представляет собой набор ограничений (неформальных институций), которые позволяют членам общества предсказывать поведение друг друга, и тем снижают транзакционные издержки между «своими». Это один из важнейших факторов (если не наиважнейший), удерживающих вместе разного размера сообщества, и определяющие их границы. Этические схемы конкурируют друг с другом как внутри страны, так и глобально — так же, как конкурируют корпоративные культуры фирм в рыночной экономике.
Клетки обычаев
Из морали в норме возникает закон (закон, не подкрепленный моралью, массово нарушается). Мораль отражает сложившиеся в обществе представления о том, что допустимо, а что — нет, чем меньше недопустимого — тем, при прочих равных, больше свободы.
Но складываются такие представления веками и тысячелетиями, как правило — под давлением объективных обстоятельств, в ином случае это не мораль, а сугубо деструктивные предрассудки. И лучше всего они работали во времена первобытного общества, когда перемены на протяжении жизни одного поколения (тоже весьма короткой) были пренебрежимо малы.
До самой эпохи Просвещения традиция во всем мире была единственным источником и критерием морали, причем в тоталитарном смысле — не только «нельзя», но и «нельзя не», независимо от того, релевантен ли тот или иной обычай текущей ситуации или он давно стал предрассудком. Даже для того, чтобы обосновать свободы, философы и юристы ссылались на мифический (и никогда не существовавший) «золотой век» в прошлом, когда люди, были якобы свободнее.
Впрочем, возможно, речь шла о том, что в древности «клетка обычаев» (cage of norms по Аджемоглу и Робинсону) — тех же традиций, делавших «первобытный рай» тоталитарным, — постепенно заменялась личной властью вождей, затем королей (в свою очередь, тоже ограниченной моралью — но в меньшей степени) и установленными ими законами государства. А оспаривая уже эту власть, английские бароны и все более широкие круги после них на самом деле открывали простор свободы, поскольку соответствующие части «клетки» к тому времени отмерли.
Но такой относительно эволюционный путь работал только в Англии и больше нигде.
Но технологии прогрессировали, торговля развивалась, а условия для нарождающейся промышленной революции складывались в основном в Англии и частично в Голландии. Поэтому модернизация (а речь именно о ней — подробнее в одной из следующих статей — стала жизненной необходимостью для всех, кто не хотел остаться на обочине истории.
Выход из клетки
Возник спрос на новую мораль, и он был удовлетворен. Процесс пошел из эпицентра в северо-западной Европе на юго-восток.
По-видимому, решающий шаг для универсализации модерна на страны с любыми другими, не такими удачными, как в Англии, традициями, сделало Просвещение: оно объявило источником морали универсальное, основанное на объективной науке, рацио, а в центр поставило не Бога (который у разных религий разный), а человека. Это позволило одним махом избавиться от многочисленных оков — но осталась одна фундаментальная уязвимость: ограниченная рациональность в сочетании с оппортунизмом позволяет строить разные, в том числе и псевдорациональные, сугубо контрпродуктивные этические системы, которые доказывают свою несостоятельность только постфактум, когда впустую растрачено множество ресурсов, и, что куда хуже, жизней.
Кроме того, наука как источник морали понятна и доступна относительно немногим. Плюс, далеко не все имеют мужество, когда нужно, поступать как должно даже вопреки собственным «шкурным» интересам и желаниям во имя абстрактных высших принципов, на которых держится общество. Те, кто не понимают происхождения этих принципов, ведут себя морально или «потому, что так принято», опасаясь осуждения со стороны других — то есть, по сути, воспринимают мораль как ту же традицию; или просто боятся наказания за нарушение закона.
Либо вообще говорят «раз бога нет — то все позволено», а то и придумывают свою собственную «мораль», оправдывающую их интересы и желания, без всякой заботы об общественных интересах, как, например, уголовники. Постмодерн своим отрицанием объективной науки еще больше «подвесил» основанную на ней мораль: если «у каждого своя правда», то и мораль у каждого своя. Он воплотился в невиданный раньше моральный релятивизм, оправдывающий, например, паразитирование. Это прямо ведет к разрушению основ человеческого общества — не традиций, как утверждают консерваторы, а именно объективных базовых принципов.
Модерн против архаики
Хуже того, свобода — не универсальная ценность: в любом современном обществе сосуществуют «модерные» личности, которым неуютно в традиционном обществе, и «домодерные», которым неуютно в модерном. Традиционное общество выталкивает или уничтожает «не таких», а модерное, в соответствии со своими ценностями, относится к ним толерантно — и эта асимметрия имеет далеко идущие последствия, особенно в свете массовой миграции из «традиционных» стран (как правило, менее успешных экономически) в модерные, испытывающие демографические проблемы.
Часть мигрантов — действительно модерные личности, вытолкнутые традиционными обществами. Они стремятся именно к свободе, поэтому легко вписываются в принимающие страны, становятся полноценными гражданами и даже лидерами защиты свободы. Но другая часть, привлеченная исключительно экономическими мотивами, часто формирует внутри модерных стран островки традиционного общества с вызывающе другой культурой (порой — в виде преступных сообществ), и тем активно провоцируют защитные инстинкты не только у модерной части общества, но и, что хуже, у воинственной и ксенофобской домодерной.
А вакуум, оставленный в сознании домодерных людей традиционными религиями, часто замещается суррогатными «учениями», вроде тоталитарных сект и идеологий. Не доверяя рацио, не будучи способными проследить его логику и не желая брать на себя ответственность, связанную со свободой, патерналисты ищут, кому бы довериться и откуда бы черпать уверенность в моральности своих поступков — и на этом активно паразитируют все, кому не лень.
Излишне говорить, что соответствующие идеологии (как фашизм, нацизм, коммунизм) или не добившиеся такой популярности тоталитарные секты по своей сути глубоко рекционны: они возвращают соответствующую часть общества в традиционное состояние. Даже коммунизм, который якобы основан на «науке» и превозносит прогресс, на практике очень быстро выродился в псевдорелигию со своими пророками, священными книгами, святыми великомучениками, проповедниками — служителями культа, храмами и теологами. А все потому, что его идеалом равенства было все то же ультратоталитарное первобытное общество, которое просто не может существовать по-другому, и привлекает в основном патерналистов.
Бог и новая мораль
Реакцией на этот разброд стали призывы вернуться «к корням» — морали, исходящей от Бога. Но фарш невозможно провернуть назад: часть людей действительно ощущает внутреннюю потребность верить в высшую силу, но это далеко не большинство, и никакой возможности навязать такой подход большинству не существует. Даже если пренебречь свободой, от большинства современных людей можно добиться разве что формального следования ритуалам, но не искренней религиозности. Не говоря уже о том, что она, к сожалению, далеко не всех удерживает от глубоко аморальных поступков — те же уголовники сплошь и рядом «воцерковлены» донельзя.
Более того, традиционная религиозная мораль во многих сферах, таких как отношения полов, одежда, еда, и т. д. формировалась в совершенно других условиях, и сейчас уважение к традиции стало единственным резоном буквально следовать ей. Однако религиозный подход не позволяет сомневаться в компонентах учения, поэтому получается, что вместе с действительно необходимыми и неустаревающими нормами этики человеку, принявшему религиозный подход, приходится соглашаться на ничем не объяснимые и неоправданные в сегодняшнем мире самоограничения, а четкой линии, отделяющей первые от вторых не существует. Это дискредитирует «вечные» нормы, равно как и богатая история нарушения их самими церковниками — один партиарх Кирилл Гундяев чего стоит…
Александр Пасхавер в свои последние плодотворные годы говорил о кризисе морали и предполагал, что из него должна родиться новая мораль. Того же требуют изменившиеся условия жизни людей: возможности, открытые новыми технологиями; коренное изменение образа жизни; новые виды общественных отношений и новые вызовы, связанные со всем этим.
Проблема в том, что за ней должен стоять авторитет, понятный «простому человеку», но стоящий выше него — «сверхчеловек». Например, это может быть какой-то супер-ИИ: кстати, задача для него вполне посильная, поскольку речь идет не о творчестве, а об обобщении существующих практик, плюс анализ норм с точки зрения их необходимости для выживания и прогресса человечества. (Понимаю, что это сейчас звучит как ненаучная фантастика, но со временем многое может измениться. И, в любом случае, это всего лишь пример «навскидку».)
Мы, естественно, не знаем что и как произойдет, но сам факт потребности в новом источнике морали для модерной части человечества налицо. Речь, разумеется, не идет о навязывании новой морали «огнем и мечом»: задача этого суперавторитета — уловить, что на самом деле нужно, и убедительно донести это до людей, как это делали в прошлом успешные пророки (о судьбе неуспешных мы мало что знаем), только без ссылок на высшую силу и прочих атрибутов традиционализма.
От того, какой будет эта новая мораль, зависит очень многое. Например, в демографическом вопросе, о котором шла речь в первой статье, многое зависит от того, что общество будет поощрять больше: самореализацию в детях или сугубо индивидуальную, чисто профессиональную, в ущерб сексу и семейным отношениям (как, например, сейчас в Корее). Демократические институты (о которых речь пойдет в следующей статье) также опираются на неформальные правила, и их кризис в значительной мере связан с общим кризисом морали как цемента общества.
И даже в экономике (о которой тоже дальше будет речь) моральные нормы, как показал еще Макс Вебер, играют огромную роль — в частности, но не только, они определяют устойчивость и направленность формальных институций, в свою очередь, определяющих для долговременных темпов и направления экономического развития. Можно только приблизительно предположить, какой должна быть этическая схема для успеха в том мире, который нам открывается.
Об этом будет в самом конце серии.
