Таков вывод, содержащийся в аналитическом обзоре «Re: Russia»: в сентябре 2025 года половина атак пришлась на НПЗ, а половина — на транспортные и складские объекты; в 2026 году удары по НПЗ не просто продолжились, их стало заметно больше.
По оценке Сергея Вакуленко, только в апреле и мае было совершено 26 атак на российские нефтеперерабатывающие заводы. Россия остается крупным производителем нефти, но готового топлива не хватает там, где оно нужно потребителю. К концу июня 2026 года производство бензина отставало от внутреннего потребления; биржевые продажи АИ-92 и дизельного топлива упали ниже половины прошлогодних июньских, а продажи АИ-95 снизились примерно на треть.
Управление дефицитом
В этом отношении нынешний кризис не похож на традиционные топливные кризисы военного времени, характерные для модерных обществ XIX — первой половины XX века: там они возникали внутри общего расстройства производства, транспорта и снабжения. Сегодняшние удары — «точечные», но последствия их могут приобрести угрожающие масштабы.
Важный признак этого кризиса — управление доступом, его налаживают крупные производители, локальные продавцы, местная и центральная власть. По подсчету «Важных историй», с конца мая ограничения на продажу топлива ввели минимум в 71 регионе России, а также в Крыму, Севастополе и оккупированных частях Донецкой, Запорожской и Луганской областей. «Медиазона» составила карту с ограничениями на продажу бензина и дизельного топлива; почти повсеместно, иногда — превентивно, вводятся лимиты на отпуск топлива или запреты на заправку в канистры.
Регулирование цен создает дополнительную нагрузку. Независимые АЗС в условиях нехватки продавали бензин дороже 100 рублей за литр, иногда по 120–140 рублей; крупные вертикально интегрированные компании держали цены на уровне 63–66 рублей за литр АИ-92 и 70–73 рубля за АИ-95. Источники Reuters связывают это с неформальными соглашениями крупных компаний с регуляторами ограничивать рост розничных цен уровнем инфляции; на таких АЗС топливо быстрее заканчивалось, и станции временно закрывались до новых поставок.
Государственное регулирование далеко не всегда ориентировано на интересы частных потребителей. С одной стороны, Госдума одобрила налоговые изменения для смягчения дефицита, включая субсидирование импорта топлива. С другой — российские власти также обсуждали временное разрешение производить и импортировать топливо более низкого качества, и эта мера вскоре неизбежно отразится на техническом состоянии автотранспорта.
Рядовым россиянам — даже тем, кто намеренно ограждает себя от альтернативных источников информации, все более очевидным становится разрыв между официальным языком и повседневным опытом. 21 мая 2026 года Минэнерго заявило, что внутренний рынок «в достаточной мере обеспечен запасами светлых нефтепродуктов», логистическая инфраструктура «функционирует устойчиво», а перебоев в обеспечении регионов «не зафиксировано». В начале июня Кремль связывал дефицит в Крыму с «необоснованным ажиотажем» и заверял, что ситуация будет нормализована; а сообщения о реальной нехватке топлива уже поступали. 4 июня 2026 года вице-премьер Александр Новак заявил, что ситуация на рынке топлива стабильна, а рост цен на большинстве заправок не превышает уровень инфляции.
Или вот характерный пример перевода ситуации реального дефицита в терминологию повышенного локального спроса: 29 июня 2026 года министерство энергетики Подмосковья сообщило, что запасов бензина и дизроплива достаточно, а временное отсутствие топлива на отдельных АЗС может быть связано с повышенными запросами покупателей.
Для людей на местах эта картина впервые создает ощущение реального «раздвоения». Это не военные действия в далекой Украине, официальным сообщениям о которых можно верить или не верить, а наглядный и болезненный когнитивный диссонанс. Телевизор и разрешенный интернет рассказывают, что ситуация под контролем — в повседневности топливо приходится искать, ждать, покупать по астрономическим ценам или отказываться от поездок. Социальные сети наводнены десятками роликов от разгневанных автомобилистов, сутками простаивающих в очередях на заправках.
Именно здесь нынешний кризис начинает разительно напоминать позднесоветские кризисы снабжения. И хотя позднесоветский дефицит возникал под воздействием других механизмов — административного ценообразования, планового распределения, хронического разрыва между спросом и предложением, — форма переживания отсутствия или труднодоступности товара оказывается знакомой. Власти не хотят говорить о системных проблемах, удерживают цены и ограничивают доступ — и возникает система социальных, профессиональных или региональных привилегий в распределении дефицита.
Хрупкие среды
Возможность иметь собственную машину сама по себе расширяет пространство повседневной жизни: можно поехать на ней за город, отвезти ребенка на занятия или к бабушке, съездить за товаром, поехать на работу в соседнем районе. Для малого бизнеса автомобиль особенно важен: топливо превращает расстояние в рабочую задачу, а не в препятствие. Когда бензин становится ненадежным ресурсом, пространство действия сужается и для обывателя, и для малого бизнеса.
То же — с ограничениями интернета и мессенджеров. Российские власти эти ограничения последовательно расширяют: от блокировок отдельных сайтов и социальных сетей перешли к давлению на VPN и мессенджеры, затем к массовым отключениям мобильного интернета и к перебоям мобильной связи, а потом — к системе «белых списков», при которой во время шатдаунов сохраняется доступ только к заранее одобренным сервисам. Сбои стали затрагивать уже не только частное общение, но и работу банковских приложений, доставки, такси, навигации, экстренных и официальных каналов связи.
Только за 2025 год, по подсчетам проекта «На связи», мобильный интернет в регионах ограничивали почти 12 тысяч раз — от единичных случаев в мае до более чем двух тысяч в августе, — а к осени «белые списки» действовали уже на территории, где живет больше половины населения страны. Блокировки, а затем и введение «белых списков» меняют ощущение сети. Интернет перестает восприниматься как среда свободного перехода от человека к человеку, от клиента к продавцу, от вопроса к ответу.
Бензин расширяет физический радиус жизни, интернет — информационный и коммуникационный. На них обоих держатся работа, торговля, семейные связи, услуги, доставка и повседневная координация, но главное — возможность автономного действия без вмешательства и контроля государства. Пока эти среды работают, они почти невидимы. Кризис начинается там, где привычная инфраструктура обнаруживает ограничения и демонстрирует хрупкость. Сегодня вам просто связаться с родственниками и клиентами — завтра приходится использовать обходные пути. Сегодня поездка возможна — завтра ее надо отменять или переносить.
Малый бизнес чувствует такую прерывистость острее крупного. Он уже и так ослаблен ростом налогов и военной перестройкой экономики: в 2025 году в России закрылось больше компаний и ИП, чем открылось, а треть из 11 тысяч предпринимателей, опрошенных «Опорой России», заявила, что готова свернуть дело или уйти в тень из-за повышения НДС. В ситуации инфраструктурных кризисов крупный бизнес легче получает резервный канал, ресурсы или административную поддержку. Малому бизнесу приходится жить внутри обычной инфраструктуры. Перебои со связью и топливом еще сильнее сужают его возможности: клиентов труднее найти, заказы труднее выполнить, доставка становится дороже и ненадежнее.
Машина (нужное для ее передвижения топливо) и интернет — не просто средства передвижения и коммуникации. Это инфраструктуры выбора. Пока они работают, человек не обязательно осмысляет их как инструменты, предоставляющие ему свободу или расширяющие ее. Он просто выбирает — куда поехать, с кем связаться, где купить, как заработать, какой сервис открыть, каким маршрутом воспользоваться. Когда доступ к этим инструментам лимитируется, привычная форма свободы исчезает.
Соль, рупии, бензин
На эту ситуацию интересно посмотреть в исторической перспективе. Казалось бы, самый логичный ход — построить аналогии с военными топливными кризисами: примеры Первой мировой войны в России и в Германии, как и Гражданской войны в США дали бы много любопытного материала об усилении роли государства, управлении доступом, роли СМИ в обсуждении проблем.
Но если наша задача — определить специфику сегодняшнего кризиса, было бы плодотворнее подумать о более неожиданных параллелях, связанных с прецедентами уничтожения привычной повседневной инфраструктуры.
Первый такой пример — из относительно недавней истории, снова индийской. 8 ноября 2016 года правительство Нарендры Моди объявило, что купюры в 500 и 1000 рупий перестают быть законным платежным средством; эти банкноты составляли 86% наличных в обращении. Новые купюры вводились постепенно в течение следующих месяцев, а доступная для сделок наличность резко сократилась. Brookings описывал демонетизацию как одномоментное обнуление почти всех банкнот в стране, где почти 90% операций зависело от наличных денег. Экономисты Габриэль Ходоров-Райх, Гита Гопинат, Прачи Мишра и Абхинав Нараянан показывают, что демонетизация привела к краткосрочному сокращению экономической активности и занятости, сильнее пострадали районы, более зависимые от наличных.
Другой ряд аналогий приходит из раннемодерной истории, и здесь ближайшим аналогом бензина оказывается не уголь и не дрова, а соль. Традиционно ее использование в домохозяйствах и ремеслах было обширным. Во-первых, для консервации (рыбы, мяса, овощей) — это позволяло растягивать летне-осенний урожай на зимний сезон, а летом сохранять еду при высоких температурах. Во-вторых, для подкормки скота и выделки мехов и кожи. В-третьих, для сыроварения и маслоделия. Соль позволяла маневрировать и временем, откладывая полученные продукты на будущее, и пространством, обеспечивая возможности торговли. Она же гарантировала желаемое превращение одних объектов в другие (шкур — в теплую одежду и обувь, молока — в масло и сыр).
Цена соли и ее доступность влияли не только на повседневное физическое выживание семьи. От них зависела и сама возможность приумножить благосостояние или отложить запасы на «черный день». Отсюда — такие острые реакции на любые попытки государства регулировать цены на соль.
Примеров тому много. В правление Алексея Михайловича это был соляной налог — вспомним Соляной бунт 1648 года. Во Франции до революции 1789 года существовала королевская монополия на соль: многие десятилетия подданные могли покупать ее только через государственные склады и по установленной цене. Это знаменитая la gabelle, отмененная в 1790 году. В 1882 году Британия ввела для своих индийских колоний Salt Act. Строго говоря, соляная монополия восходила еще к эпохе Ост-Индской компании XVIII века, но именно этот закон закрепил ее окончательно: он запрещал производство соли даже для домашних нужд и заставлял подданных покупать ее у государства. Именно Salt Act сподвиг Ганди на знаменитый Соляной поход 1930 года.
Непрочная автономия
Почему в разговоре о сегодняшней России вдруг появляется так много примеров из истории раннего Нового времени (XVII — XVIII века)? Многие элементы индивидуальной автономии в России исторически молоды. Автомобиль в личном пользовании, возможность коммуникации с людьми по всему миру, доступ к необходимой информации — все это успело стать повседневной нормой за короткое время. Привычка формируется быстрее, чем институциональная защищенность, а потеря этой защищенности вдруг обнажает неотменимость и насущность привычки.
Раннее Новое время обеспечило многих людей новыми и пока неустойчивыми преимуществами: расширение рынков, рост городской торговли, возможности географической и социальной мобильности, новые каналы коммуникации… Но главное — увеличившаяся тем самым степень человеческой автономии. Вмешательство властей в развитие этих инфраструктур и тем самым в осуществление этой автономии могло ощущаться тогда особенно остро.
Чтобы параллели с ранним Новым временем помогли нам разобраться в специфике нынешней ситуации, будет полезно обратиться к вышедшей в прошлом году книге американского интеллектуального историка Софии Розенфельд «Эра выбора» (The Age of Choice). Автор начинает с того, что в современной жизни мы постоянно выбираем из «меню» — товары, медиа, друзей, места жизни, страховки, способы верить и голосовать; логика выбора стала способом жизни и способом построения жизненного стиля. Сегодня нам кажется, что мы реализуем себя именно через выбор; «иметь выбор» и «делать выбор» во многом стали значить «быть свободным». Но дальше Розенфельд показывает, что современное представление о свободе как о выборе — не вечная антропологическая данность, а идея, возникшая относительно недавно, как раз-таки в раннее Новое время, когда человек постепенно учился воспринимать себя как того, кто выбирает — товар, веру, книгу, маршрут, политическую позицию.
Розенфельд специально предупреждает: свободный выбор никогда не существует без правил, ограничений, специально разработанных процедур. Новые формы выбора всегда строились на новых формах исключения и запрета; именно ограничения делали выбор массовым, управляемым и относительно безопасным.
Если посмотреть на современную российскую ситуацию с точки зрения истории идеи выбора, то становится понятно: любая современная свобода выбора требует инфраструктуры и правил; но авторитарный кризис превращает правила из условий автономии в инструменты сжатия автономии. В нормальном режиме правила помогают выбрать между разными опциями, но в кризисном авторитарном режиме они все чаще отвечают на вопрос «что тебе еще разрешено среди того малого количества опций, который тебе оставили».
Кризисы повседневной инфраструктуры заставляют систему адаптироваться, и далеко не всегда оптимально. Люди ищут работающие каналы, делают запасы, меняют привычные способы связи и передвижения, переходят к более крупным посредникам или прибегают к серым схемам. Пространство возможностей сужается и сжимается, автономия — минимизируется.
Война сжимает не только рынок и не только инфраструктуру, а саму исторически молодую привычку к свободе как выбору. Для российского общества, где многие формы потребительской, информационной и пространственной автономии действительно появились недавно, это сжатие может переживаться особенно остро: как возвращение к миру, где не выбирают, а достают, не реализуют собственные планы, а ждут, не придумывают инновативные стратегии бизнеса и индивидуального пути, а приспосабливаются и зависят от допуска.
