Доброе утро, мои дорогие американцы!
Летом и зимой, год за годом приливы и отливы накатывали на то место, где сейчас Нью-Йорк. Задолго до того, как прозвучало само название «Нью-Йорк», по этим водам уже скользили выдолбленные лодки народа ленапе. Именно здесь однажды на горизонте показались высокие мачты — кораблями командовали мореплаватели, среди них Верраццано и Гудзон, чьими именами сегодня названы наши мосты и реки.
С тех пор через пролив Нарроуз один за другим шли и шли корабли, полные людей, измученных долгим путешествием, за их кормой дул ветер Атлантики.
Когда эти пассажиры поднимали голову и впервые всматривались в землю, что лежала за прибоем, что они видели?
Они видели землю — зеленую, плодородную, полную жизни.
Они видели людей, ожидавших их у причалов, чтобы обратить их в рабство.
Они видели многоквартирные трущобы, утопавшие в нищете и грязи.
Они видели кипящую промышленность — пар, дым; город, не знающий покоя.
Они видели величественный памятник Свободе, факел в ее руке возвещал миру: «Добро пожаловать!»
Они видели Нью-Йорк.
Они видели Америку.
Нашей стране исполнится двести пятьдесят лет; двести пятьдесят лет с того дня, как мы провозгласили независимость.
Двести пятьдесят лет великого эксперимента самоуправления — эксперимента столь дерзкого, что в 1776 году немногие верили, что он продержится хотя бы несколько лет, не говоря уже о четверти тысячелетия.
От Лексингтона до Лос-Анджелеса, от Сельмы до Сенека-Фоллс, от Моррисании до Мидвуда американцы, как и каждый год, соберутся вместе.
О чем здесь говорит Мамдани
Мэр перечисляет географические названия, символизирующих разные этапы истории США и Нью-Йорка.
- Лексингтон — городок в штате Массачусетс, где 19 апреля 1775 года произошли первые столкновения Войны за независимость США. Символ рождения американской нации.
- Лос-Анджелес — второй по величине город США, символ кино и технологий, противоположный конец страны, простирающейся от Атлантики до Тихого океана.
- Сельма — город в Алабаме, символом борьбы афроамериканцев за равноправие. 7 марта 1965 года здесь прошел марш Сельма—Монтгомери за избирательные права афроамериканцев, он был жестоко разогнан полицией и получил название Кровавого воскресенья. Кадры расправы поразили Америку, эта трагедия вынудила президента Линдона Джонсона дать ход законопроекту об избирательных правах афроамериканцев.
- Сенека-фоллс — городок в штате Нью-Йорк, где в 1848 году состоялась первая в истории США конвенция за права женщин. Символ американского феминистского движения.
- Моррисания — исторический район Южного Бронкса, ассоциируется прежде всего с афроамериканским и латиноамериканским Нью-Йорком, социальными проблемами и одновременно с культурным возрождением города: здесь зарождался хип-хоп.
- Мидвуд — район Бруклина, известный этническим и религиозным разнообразием (еврейская, русскоязычная, пакистанская, китайская и другие общины). Это округ, который Мамдани представлял в законодательном собрании штата Нью-Йорк.
Семьи будут жарить мясо на гриле.
Ночное небо озарят фейерверки.
Но это будет не просто очередной праздник.
Двести пятьдесят лет — редкий повод для более чем трехсот сорока миллионов человек одновременно взглянуть друг на друга — и на самих себя, — чтобы честно ответить на вопрос: кто мы как нация?
Когда мы смотрим на Америку — что мы видим?
Сидя здесь, в мэрии, за письменным столом Джорджа Вашингтона, рядом с новыми американцами, совсем недавно приехавшими в нашу страну, я не могу охватить взглядом всю Америку.
Но, как и многие мэры до меня, я могу видеть Нью-Йорк.
И тот город, который вижу сегодня, совсем не похож на Нью-Йорк, встретивший Джорджа Вашингтона.
В июле 1776 года наш город томился под игом угнетения. Британская колониальная власть стала непереносимо жестокой, и всего в восьмидесяти милях отсюда небольшая группа газетчиков, фермеров и солдат поставила подписи под документом, провозгласившим истины, которые сегодня кажутся самоочевидными, а тогда были настоящей революцией. Именно они заложили идеалы, к осуществлению которых наша страна стремится и поныне.
Британцам это, разумеется, не понравилось.
Началась война.
В августе, когда в Бруклине развернулось крупнейшее сражение Войны за независимость, батареи на острове Говернорс открыли огонь по британским кораблям, стоявшим на якоре неподалеку от берега.
Противник превосходил нас и числом, и вооружением.
Мы потерпели сокрушительное поражение.
Спустя всего несколько месяцев после провозглашения независимости казалось, что наша еще совсем юная демократия стоит на самом краю гибели.
Но той ночью, под луной, тысячи наших солдат молча погрузились на паромы и плоскодонные лодки и переправились на Манхэттен.
Континентальная армия уцелела, чтобы продолжить борьбу.
Независимость была провозглашена в Филадельфии.
Но спасена она была здесь, в Нью-Йорке.
Джордж Вашингтон покинул Бруклин последним.
Стоя на берегу реки и ожидая отплытия, когда над городом уже занимался рассвет, он смотрел на воды Нью-Йорка и видел то, что на протяжении следующих двухсот пятидесяти лет увидят миллионы людей, — возможность начать жизнь заново.
Но такие возможности — как и все в Нью-Йорке — не достаются в подарок.
Их завоевывают.
В 1838 году, спустя одиннадцать лет после того, как в штате Нью-Йорк было запрещено рабство, недавно освобожденный темнокожий американец по имени Джеймс Уикс тоже решил начать жизнь заново — и помочь сделать это сотням других людей.
Он купил землю в Бруклине, добился для себя права голоса и начал продавать участки другим недавно освобожденным людям. Когда они прибывали в гавань Нью-Йорка, их ждало то, чего прежде у них никогда не было, — собственный дом.
Уиксвилл существует и сегодня — живое свидетельство того, какой мы знаем Америку: места, которое каждый из нас способен изменить собственными руками.
В те годы гавань кипела жизнью. Со всего мира сюда приходили корабли.
Сотни тысяч ирландских иммигрантов прибывали сюда, истощенные голодом: его вызвал неурожай, ставшим следствием жестокости британской имперской политики.
Китайские моряки селились в том районе, который сегодня мы называем Чайнатауном.
Миллионы других проходили под статуей Свободы и через остров Эллис: евреи, спасавшиеся от погромов; итальянцы, бежавшие от нищеты; сирийцы, искавшие экономических возможностей.
Каждый из них смотрел через корабельный иллюминатор на город, менявшийся столь же стремительно, как и сама страна.
Они видели торговцев, расхваливавших товар на причалах.
Видели улицы, которые ложились на карту строгой сеткой.
Видели здания, устремлявшиеся к облакам.
Но они еще не могли увидеть ксенофобию, с которой им предстояло столкнуться.
Не могли увидеть работу, которую им будут отказывать давать.
Хозяев домов, которые не захотят сдавать им жилье.
Не могли представить себе унизительные условия труда и жизни, через которые им придется пройти.
И все же, каким бы густым ни был смог над гаванью, они продолжали видеть главное — возможность начать жизнь заново.
В последующие годы, несмотря на федеральные законы, закрывавшие им въезд, несмотря на пожары на потогонных фабриках, уносившие жизни сотен женщин, несмотря на погромы и беспорядки, направленные против самого их существования, иммигранты строили здесь свои дома.
И одновременно они строили сам Нью-Йорк.
Это наследие — наследие поколений американцев, вновь и вновь утверждавших, что право на жизнь, свободу и стремление к счастью принадлежит и им тоже, — вовсе не осталось в прошлом.
Именно оно побудило миллионы темнокожих американцев отправиться на Север во время Великого переселения.
Оно привело в Нью-Йорк сотни тысяч пуэрториканцев после Второй мировой войны.
Оно открыло двери бесчисленным выходцам из Вест-Индии, Южной Азии, Западной Африки и многих других уголков мира.
Именно оно привело в этот город и мою семью, когда мне было семь лет.
Мы прибыли не на корабле: статую Свободы я впервые увидел именно из иллюминатора самолета.
Даже с воздуха можно было разглядеть обетование Америки.
Обетование прекрасной, глубоко патриотической работы — год за годом делать Америку хоть немного более верной тем идеалам, на которых она была основана.
Есть выражение, которым так часто описывают нашу страну и людей, создавших ее: американская исключительность.
Нам постоянно говорят, что именно американская исключительность делает нашу свободу — свободнее других; что именно благодаря ей мы прорыли канал Эри и превратили засушливый Запад в плодородные земли; что именно поэтому дети в самых далеких странах мира мечтают однажды приехать сюда.
Но вся ирония заключается в том, что историю Америки снова и снова писали люди, которым те, кто обладал властью, влиянием и богатством, говорили прямо противоположное — что они вовсе не исключительны.
Из поколения в поколение нам твердили, будто мир присылает к нашим берегам далеко не лучших людей.
А он нам присылал пуритан, сикхов, квакеров, мусульман, евреев — людей, изгнанных за то, что они молились «не так», поклонялись «не тем» богам или угодили «не тем» людям.
Он присылал крестьян и крепостных из трущоб и еврейских местечек, которых считали людьми второго сорта лишь потому, что у них едва хватало одежды, не говоря уже о земле.
Он присылал иммигрантов, для которых власть всегда принадлежала кому-то другому.
Нам говорят, что Америка исключительна потому, что она богаче, сильнее и могущественнее всех остальных.
Но правда, друзья мои, совсем в другом.
Америка исключительна потому, что здесь ничто не высечено в камне.
История фронтира давно закрыта.
Мы уже побывали на Луне.
Но работа во имя воплощения ценностей, впервые закрепленных в Декларации независимости, продолжается.
И эта работа, друзья мои, принадлежит каждому из нас.
Она принадлежит и нашим новым американцам — тем, кто стоит сегодня рядом со мной и совсем недавно получил гражданство.
Почти десять лет назад я сам испытал то, что испытываете сейчас вы, — радость от того, что перестал быть просто жителем Нью-Йорка и стал еще и американцем.
Каждый из вас обладает особой силой.
Силой определять, что значит быть Америкой.
У сильных мира сего всегда был свой ответ на вопрос, что такое Америка.
В их представлении Америка — арена превосходства, где право на свободу принадлежит лишь избранным, где вовсе не все люди созданы равными.
По их мнению, чем больше людей принимает Америка, тем меньше ее остается.
Они говорят, что Америка принадлежит только тем, кто говорит с «правильным» акцентом или обладает «правильным» цветом кожи.
А всем остальным, как они считают, следует быть благодарными уже за то, что им вообще позволили сюда войти.
Как же они мелки.
Как же они слабы.
Как же они неоригинальны.
Во все времена нашей истории те, кто строил власть на исключительности и изоляции, пытались поссорить нас друг с другом, чтобы самим удержаться у власти и стать еще богаче.
Разделяй и властвуй — самый старый политический прием.
И самый дешевый.
Но снова и снова — в том числе и двести пятьдесят лет назад — силы раскола терпели поражение от сил прогресса.
Когда-то Томас Пейн написал:
«Новый Свет стал убежищем для преследуемых поборников гражданской и религиозной свободы… сюда они нашли путь».
Но сегодня слишком многие из наших руководителей уже не верят в Америку как в убежище для преследуемых.
Они хотят видеть Америку страной, которая сама преследует тех, кто ищет убежища.
И вот, отмечая наше двухсотпятидесятилетие, что же мы видим?
Мы видим город противоречий — внутри страны противоречий.
Мы видим самую богатую страну в истории человечества — но страну, где дети ложатся спать голодными, тогда как первый в мире триллионер жаждет еще большего богатства.
Мы видим монополии, подчинившие себе целые отрасли экономики.
Мы видим олигархов, покупающих выборы.
Мы видим людей в масках, которые наводят ужас на наши улицы, съедают пищу, приготовленную нашими соседями, живущими без документов, а затем заталкивают этих самых людей в машины без опознавательных знаков и увозят неизвестно куда.
Мы видим страну, чье несметное богатство создано руками, покрытыми мозолями и землей, руками людей, стоявших у заводских станков и высекавших камень.
И одновременно мы видим страну, позволившую сосредоточить большую часть этого богатства в мягких, не знающих труда руках горстки привилегированных людей.
Да, мы видим Америку в системе медицинского страхования, которая наживается на больных.
Но это далеко не единственная Америка, которую вижу я.
Я вижу ее и в медсестре, отработавшей две смены подряд и все равно заглянувшей по дороге домой проведать больного соседа.
Да, мы видим Америку в корпоративных домовладельцах, для которых халатность стала частью бизнес-модели.
Но мы видим ее и в отце семейства, который укладывает детей спать под потолком, с которого капает вода из протекающей крыши; он поднимается затемно, чтобы идти на работу, и все равно продолжает верить, что его страна способна дать его семье больше.
Да, мы видим Америку тогда, когда наши налоговые деньги уходят на бомбы и спасение корпораций, когда наши выборы продаются тому, кто заплатит больше.
Но мы столь же ясно видим ее в каждом американце, который продолжает верить: наша страна принадлежит нам, народу.
Мы видим Америку всякий раз, когда соседи берутся за руки, защищая друг друга, не спрашивая, сколько лет человек живет здесь и какие документы у него есть, — когда сотрудники иммиграционной службы вторгаются в наши районы.
Мы видим Америку всякий раз, когда молодые и старые стоят под проливным дождем или под палящим солнцем, чтобы отдать свой голос на выборах.
Мы видим Америку всякий раз, когда люди труда требуют большего — не только для себя, но и для всех сограждан.
Есть люди, которые на всякое требование сделать Америку лучше отвечают одной и той же фразой:
«Не нравится — уезжай».
Но патриотизм никогда не заключался в том, чтобы делать вид, будто у нашей страны нет недостатков.
Патриотизм — каждый справедливый голос несогласия.
Каждый марш под палящим солнцем.
Каждый протест, который на десятилетия опережает время.
Именно потому, что мы любим нашу страну, мы не собираемся ее покидать.
В конце концов, кто любит Америку сильнее тех, кто пожертвовал столь многим ради того, чтобы сделать ее свободной?
Сегодня я думаю не только о Четвертом июля.
Я думаю и о Девятом июля.
Через пять дней после подписания Декларации независимости документ прибыл сюда, в Нью-Йорк.
К тому времени британские войска уже высадились на Стейтен-айленде.
У самого берега стояли более сотни британских кораблей.
По всему городу Континентальная армия готовилась отражать вторжение.
Джордж Вашингтон приказал своим бригадам построиться всего в нескольких шагах от здания, где мы находимся сейчас.
Тогда это место называлось Коммонс.
Сегодня мы называем его парком у мэрии — City Hall Park.
Именно там, под прицелом британских пушек, Вашингтон распорядился вслух зачитать Декларацию независимости.
Перед лицом самой могущественной империи мира, готовой обрушиться на город, он объявил жителям Нью-Йорка то, что мы сегодня празднуем:
- что мы провозгласили свою независимость;
- что свобода стала достижимой.
Тем вечером опасность была совсем рядом.
Война была уже не вероятностью, а неизбежностью.
И все же, когда первые жители Нью-Йорка направились к статуе короля Георга III, стоявшей на площади Боулинг-Грин, — статуе, которую вскоре переплавят на пули для молодой американской армии, — они шли плечом к плечу.
Ими двигало не желание грабить или завоевывать.
Ими двигали идеалы, которые впервые обрели имя.
Это имя — Америка.
Идеалы, на которых была основана наша страна, сильны и позволят пережить любой авторитарный режим. Но только если мы сами будем к ним стремиться.
Наша страна каждый день продолжает двигаться к тому совершенству, ради которого она была задумана.
Каждый день она старается стать лучше.
В этом и состоит труд Америки:
- быть целеустремленными,
- становиться лучше,
- тянуться к совершенству.
Какое счастье — жить в стране, которую способен изменить каждый ее житель!
Какая ответственность лежит на каждом из нас — оказаться достойными тех, кто строил страну до нас!
Какая сила дана каждому из нас — приближать Америку к тому величию, которое столько поколений людей видели, впервые глядя на эти берега. К тому величию, которое уже двести пятьдесят лет остается Америкой!
Спасибо.
Да благословит Бог Америку!
Да благословит Бог Нью-Йорк!
И счастливого нам Четвертого июля!
