Последовательность и логика событий, казалось бы, никаких особых оснований для столь драматических трактовок, казалось бы, не дают. 9 мая президент Южной Осетии Алан Гаглоев запомнился миру на трибуне Мавзолея, где каждый гость был штучным. Но, как вскоре выяснилось, были у него в Москве и другие дела, не столь праздничные.
Конец операции «Президент»
В официальных хроники мероприятие с участием Гаглоева значится как «Подписание договора об углублении союзнического взаимодействия между Российской Федерацией и Республикой Южная Осетия». Посвященные люди в Цхинвали полагают, что к экземпляру договора Гаглоеву прилагалась настоятельная просьба подать в отставку.
Что было совершенно логичным: с подписанием договора с таким неброским названием для Москвы исчерпывалась не только надобность в цхинвальском коллеге, но и необходимость его далее терпеть. Потому что вопрос «Что там еще углублять?» является в этой истории ключевым.
Сакральная суть документа затаилась в его второй главе:
Граждане одной Договаривающейся Стороны могут замещать государственные и муниципальные должности, должности государственной и муниципальной службы в государственных и муниципальных органах другой Договаривающейся Стороны.
И не просто «могут», а без 10-летнего ценза оседлости, благодаря которому югоосетинская элита всю историю своей независимости успешно отбивалась от попыток Кремля привести к руководству республики свою креатуру. В связи с чем Кремлю оставалось лишь выбирать из предложенного. Иногда ломая республику через колено, как в дни Снежной революции 2011 года, когда выбор Аллы Джиоевой был признан Москвой неправильным.
Новые подходы почти сразу были использованы — и весьма обидным для Гаглоева образом. 27 мая в качестве госсоветника к нему был прикомандирован из Москвы Марат Камболов, и этот факт уже исключал любые двусмысленности. О том, что безо всякого ценза оседлости теперь в Москве может поработать советником самого Путина и Гаглоев, будет объявлено только через месяц.
Профессия — вечно второй
Камболов — осетин, но северный, что само по себе можно было бы счесть символичным, если бы не еще более яркие или, наоборот, теневые детали его биографии. Он не был замечен на первых ролях, все больше трудясь в ранге советника, заместителя или даже вице-президента — в Минпроме, в Минобразования, в институте Курчатова. Есть такая профессия — быть вечно вторым, и эта профессия особенно важна, если человеку в этом качестве предписано курировать исполнение того самого договора про углубление без ценза оседлости.
Южная Осетия всегда и для всех была действующей моделью безысходности. Прежде всего для самих осетин, у которых даже праздник признания Россией в 2008 году оказался подготовкой к новому прыжку вниз.
Меняя свои целеполагания в отношениях с Грузией, все более увязала в непрофильности этого актива Москва, в связи с чем причины этого увязания принято считать глубоко объективными. Если однажды было решено, что уютный и затерянный в горах край должен стратегическим дамокловым нависать над Тбилиси, и заодно НАТО, и даже пролегающим поблизости нефтепроводом Баку-Тбилиси-Джейхан, то так тому и быть вовеки веков. Но куда сильнее мотивируют субъективные соображения. Объемы финансирования «суверенной» Южной Осетии превышают бюджетные дотации своей Северной Осетии, это не считая того, что уже было потрачено на послевоенное восстановление, на инфраструктурные проекты — тот же Транскам, идеально черная бюджетная дыра, и в эту бездну пытливо вглядываются многие люди не только с кремлевских башен, но и стен.
И всем этим людям оставалось лишь горестно вздыхать, внимая повсеместной уверенности в том, что они могут вести себя в Южной Осетии как белые колонизаторы с карманами, набитыми стеклярусом.
На самом деле счастье полной безраздельности Кремль мог испытывать только раз в пять лет, на очередных выборах, но сразу после принесения присяги поддержанный ею фаворит (без восторга и с заклинаниями, что никуда никто не денется) превращался для нее в очередную головную боль. Каждый новый лидер оказывается хуже предыдущего, хотя еще при предшественнике Гаглоева, президенте Анатолии Бибилове, казалось, что хуже уже быть не может.
Конечно, бизнес-нравы югоосетинской элиты, неизвестным науке образом эволюционирующие обратно в 1990-е, Москву удивляли, но не травмировали. А вот несговорчивость беспредельных партнеров в отношении руки дающей пробуждали в ней необоримые рефлексы что-нибудь запретить или санкционировать. Открытые рубежи вдруг объявлялись границей пространства ЕАЭС со всеми последствиями для жителей Южной Осетии, и таких карательных ресурсов у Кремля всегда оказывалось в достатке. Но партнеры прекрасно научились использовать свою формальную независимость. Как заметил один югоосетинский эксперт, если бы Гаглоев был северо-, а не югоосетинским лидером, им бы сейчас занимался не кремлевский отдел кадров, а Следственный комитет.
Но теперь из-под югоосетинской элиты выбили основу ее существования, краеугольный камень, бастион сопротивления кадровым претензиям Москвы. Тридцать с лишним лет запрет полноценно формировать управленческую команду был по своей принципиальности сродни абхазскому запрету иностранцам покупать недвижимость. Теперь он снят, и Марат Камболов станет первой за долгие годы серьезной попыткой хоть как-то благоустроить ловушку, выбраться из которой все равно невозможно.
И, как водится в таких случаях, попытка решить кризис управляемости пронизывается геополитическими мотивами. «Кремль намерен решить стратегический вопрос статуса Южной Осетии» — запускает многозначительную утечку Кремль, и по заветам Козьмы Пруткова внимательно следит за пошедшими по воде кругами, чтобы кидание таких камней не выглядело пустой забавой.
Анекдот про конфедерацию
Надобности превращать Южную Осетию в субъект федерации и у Москвы теперь еще меньше, чем прежде. От мучительных раздумий о возможных продолжениях Москва теперь на некоторое время избавлена.
Значит, самое время безбоязненно импровизировать. Все говорят об аннексии, переформатировании Южного Кавказа — что ж, самое время, особенно если эта технология в Южной Осетии, в отличие от Армении, не требует затрат, и, если общим местом теперь считается потеря Россией влияния, значит, таким же повсеместным пусть станет обсуждение ее громкого возвращения. А поскольку никто не знает, как и чем все на свете обернется, может быть, подготовка таких настроений как-нибудь и пригодится.
Но эти обсуждения оживились и в Тбилиси, и в Цхинвали. Идея пересмотра статуса, неважно какого, была повсеместно признана перспективной. Вопрос в том, как, кому и в каком оформлении ее продать.
Бидзина Иванишвили, давно прощупывающий тему конфедерации, может выдать ее за исполнение грузинской мечты о восстановлении территориальной целостности. Сроки, конкретика, цвета реющих над Цхинвали флагов не имеют никакого значения. Сегодняшнее вдохновение намного важнее завтрашней реальности, которую всегда можно пересмотреть, были бы запрос и повод. Зато под знаком нового начинания можно безбедно жить до начала следующей избирательной кампании. Для грузинской оппозиции, которая всегда играет черными, открывается возможность вяло обвинить власть, что под видом конфедерации она собирается окончательно разбазарить страну и по частям продать ее России.
А в Южной Осетии уже давно знают, что вера в то, что хуже быть уже не может, — одна из самых живучих вер на свете, и единственный повод для оптимизма — безысходность. Аннексия — так аннексия, конфедерация — так конфедерация. Здесь помнят удобства жизни, существовавшей до 2008 года, когда и Транскам в Россию исправно работал, и автобус в Тбилиси ходил, и гигантский региональный рынок в Эргнети рядом с Цхинвали обеспечивал какое-никакое благосостояние и, кстати, отчасти мир.
Республика безнадежно пустеет, Камболов — так Камболов, может, он хотя бы окажется не хуже Гаглоева, который оказался хуже Бибилова. Да и насчет России особых иллюзий давно не питают, и иногда, особенно когда не до смеха, лучшая формула — это анекдот: русские для осетин — братья, всегда помогут, спасут, не то, что грузины — враги и злодеи. Хуже русских.
