Все больше западных аналитиков приходят к выводу, что Россия фактически уже проиграла войну.
Они указывают на успешные украинские удары по логистике, атаки на критически важную инфраструктуру и постепенное ослабление военного потенциала России как на свидетельства того, что конфликт приближается к завершению.
Однако такое прочтение войны — опасно. Оно отражает желание оценивать происходящее через призму отдельных успехов на поле боя, а не исходя из более широкой, стратегической картины.
Но современная война больше не вознаграждает тактические победы так, как это было раньше. Развитие беспилотных технологий, высокоточного оружия и средств разведки коренным образом изменило поле боя, сделав решающие прорывы чрезвычайно труднодостижимыми для обеих сторон.
Это уже не война стремительных маневров. Эта война — на истощение.
Любой тактический успех теперь достигается чрезвычайно высокой ценой. Позиции можно занять, но удерживать их, перебрасывать подкрепления и эвакуировать раненых становится все сложнее — из-за постоянного наблюдения со стороны беспилотников. Успех на поле боя теперь измеряется не километрами, а метрами, и зачастую ценой, которая мало соответствует стратегической значимости занятых территорий.
То же самое относится и к действиям за пределами линии фронта. Все более эффективные украинские удары по российской логистике и объектам критической инфраструктуры наносят Москве вполне ощутимый ущерб. Однако подобные операции требуют значительных затрат, сложных технологий и в конечном счете имеют взаимный характер. Россия сохраняет способность наносить ответные удары не меньшей, а зачастую и большей силы. Ни одна из сторон не может рассчитывать, что подобный способ ведения войны принесет решающий стратегический результат.
Таким образом, ситуация на поле боя приблизилась к состоянию, близкому к равновесию.
У России нет военных возможностей полностью завоевать Украину. В то же время Украина в настоящее время также не располагает средствами, позволяющими исключительно военным путем освободить всю оккупированную территорию. Военный баланс все больше определяется не возможностью одержать решающую победу, а способностью не позволить противнику добиться своих целей.
Означает ли это, что Россия проиграла?
Если исходить из того, достиг ли Кремль своих первоначальных политических целей, то очевидно, что нет. Но поражение — нечто большее, чем неудача в исполнении первоначальных замыслов. Россия продолжает вести войну, удерживает под контролем значительную часть украинской территории и не демонстрирует намерения завершить конфликт на условиях, которые означали бы признание ею поражения.
Но и Украина пока не может заявить о безусловной победе.
Киев не позволил России достичь ее главных целей и нанес серьезный ущерб российской экономике и вооруженным силам. Однако Украина по-прежнему в значительной степени зависит от западной финансовой помощи, поставок вооружений и технологической поддержки; одновременно Украина сталкивается и с нарастающими внутренними трудностями.
Москва это понимает. Ее стратегия все в большей степени строится не на стремительном продвижении вперед, а на экономическом, военном и психологическом истощении Украины. Россия по-прежнему располагает более значительными людскими ресурсами и промышленным потенциалом в ключевых отраслях, включая производство баллистических ракет. Одними лишь средствами противовоздушной обороны это преимущество полностью компенсировать невозможно.
Другим решающим фактором остается международная поддержка.
Способность Украины продолжать войну в огромной степени зависит от неизменной помощи союзников. И здесь появляются тревожные признаки напряженности. Политические перемены в Вашингтоне и разногласия внутри Европы закономерно вызывают вопрос, как долго удастся сохранить нынешний уровень поддержки.
Дипломатические саммиты и тщательно организованные демонстрации солидарности обладают важным символическим значением. Сами по себе они вовсе не гарантируют того уровня политического единства, который необходим для длительного противостояния с Россией.
Именно поэтому исход войны уже нельзя оценивать прежде всего по изменениям линии фронта.
Линия соприкосновения сохраняет важное военное значение, особенно с точки зрения возможного будущего территориального урегулирования, но не только она определяет стратегический успех. Конфликт превратился в борьбу за логистику, промышленный потенциал, критически важную инфраструктуру, системы противовоздушной обороны и, в конечном счете, за устойчивость общества.
Даже само понятие территории стало гораздо более сложным, чем в первые месяцы вторжения.
Сухопутный коридор, соединяющий Россию с Крымом, когда-то казался одним из важнейших стратегических достижений Москвы. Однако развитие дальнобойных средств поражения и беспилотных технологий постепенно подорвало его значение. Постоянные удары по маршрутам снабжения вдоль Азовского моря усилили логистическое давление на Крым и поставили серьезные вопросы относительно долгосрочной устойчивости российского контроля над полуостровом. Дефицит топлива и перебои в снабжении гражданского населения показывают, что физическое владение территорией больше не гарантирует стратегической безопасности.
Все это усиливает позиции Украины в возможных будущих переговорах. Но никак не устраняют рисков, с которыми сталкивается сама Украина. Российские удары по украинским городам и объектам критической инфраструктуры будут продолжаться, поэтому инвестиции в противовоздушную оборону и устойчивость гражданской инфраструктуры столь же важны, как и успехи на линии фронта.
Войны на истощение не создают очевидных победителей в традиционном понимании. Их исход определяется выносливостью.
Решающим становится не вопрос, кто захватит следующую деревню или уничтожит очередной склад боеприпасов. Главное — какое из противостоящих обществ способно дольше нести экономическое, военное и психологическое бремя затяжного конфликта, одновременно сохраняя международную поддержку, необходимую для его продолжения.
Именно это, а не отдельные тактические успехи, определит, каким образом и когда завершится нынешняя война. Слишком многие аналитики по-прежнему сосредоточены на ежедневных изменениях линии фронта, рискуя упустить более широкую стратегическую реальность.
Когда разговор заходит о завершении войны, он неизбежно возвращается к НАТО.
У Украины есть все основания высоко ценить поддержку, которую оказывают и продолжают оказывать государства — члены НАТО. Но уважение к Альянсу не должно препятствовать честной оценке его недостатков. Война в Украине поставила перед НАТО неудобный вопрос: готов ли Альянс к конфликтам XXI века?
Главная проблема заключается не только в военных возможностях. Она связана со стратегической культурой.
НАТО создавалось в разгар холодной войны, когда его главной задачей было сдерживание Советского Союза при одновременном предотвращении прямого столкновения между ядерными державами. Недопущение эскалации стало основополагающим принципом деятельности Альянса.
Этот образ мышления по-прежнему глубоко укоренен. Альянс остается незаменимым. Но институты, созданные для одной исторической эпохи, не могут автоматически считаться пригодными для другой.
Характер войны радикально изменился. Развитие беспилотных технологий, высокоточного оружия, кибервойны и стремительные темпы технологических инноваций требуют совершенно иного подхода к сдерживанию и коллективной обороне. Архитектура безопасности, которая в первую очередь ориентирована на управление кризисами, а не на формирование их исхода, рискует не поспеть за реалиями современной войны.
Будущая безопасность Европы в конечном счете будет зависеть не только от тех, кто готов защищать себя, но и от тех, кто способен предложить и возглавить новую стратегическую концепцию развития континента.
Украина продемонстрировала, что готова выполнять первую задачу. Не получен ответ на другой вопрос: кто готов взять на себя вторую?
