Что говорит нам документ? Новая Россия будет миролюбивой, не будет вмешиваться, будет уважать, поддерживать, содействовать и возобновлять. Возразить против этого невозможно — не за войну же быть и против прав человека.
Жанр
В этом и фокус: документ составлен так, что спорить с ним неловко, а это верный признак того, что в нем ничего не сказано. Политическое высказывание отличается от проповеди тем, что с ним можно не согласиться по существу. Здесь существа нет. Перед нами не доктрина и не концепция, а список благих пожеланий.
Там, где конкретика все же появляется, она вся одного сорта: Международный уголовный суд, Специальный трибунал, ЕСПЧ, Римский статут, протоколы к Европейской конвенции. Видна рука юриста-международника, и рука квалифицированная.
Беда в том, что международное право — это не международные отношения и тем более не внешняя политика. Право — рамка, в которой государства действуют; политика — само действие. Документ подробно перечисляет, в какие суды новая Россия вступит и какие конвенции ратифицирует, — и не отвечает на первый вопрос любой внешней политики: в чем состоит национальный интерес? Не в общем виде — общих слов про «благополучие граждан» там хватает, — а предметно: что России нужно от Европы? Документ отвечает на другой вопрос — почему Европа должна пустить нас обратно.
Обратите внимание на асимметрию. Авторы заранее предлагают Европе полный набор услуг и уступок — вывод войск, репарации, ядерное самоограничение, суды, конвенции. И нигде, ни в одном пункте, не формулируют, что новая Россия хочет получить взамен. Ни политической поддержки реформам, ни инвестиций, ни технологий, ни доступа к рынкам, ни совместных проектов, которые вытаскивали бы российскую экономику из ямы, куда ее загнал Путин. Культурное и научное сотрудничество упомянуто — вскользь, походя, через запятую.
А ведь именно с этого начинается любая внешняя политика: что мы хотим — и чем готовы за это торговаться. Здесь же торговаться никто не собирается: получилась не внешняя политика, а вступительная анкета. Как будто пионерам поручили написать сочинение о том, как они построят коммунизм: сплошное светлое будущее, и ни одного вопроса о том, откуда что возьмется.
Чтобы не быть голословным, разберу четыре пункта. На их примере видна пустота всей конструкции.
Пункт первый: реформа МИД
Декларация обещает кадровую реформу министерства, «новую систему подготовки дипломатических кадров», обновление корпуса «по принципам открытости и меритократии», недопуск причастных к агрессии — с одновременными «гарантиями карьерным служащим, не причастным к преступлениям».
Позволю себе несколько вопросов как человек, проработавший в этой системе двадцать лет. Что такое «новая система подготовки дипломатов» — и знают ли авторы, в чем заключается старая, чтобы понимать, что именно они собрались менять? На чем новая система будет основана, как будет выглядеть, кто будет учить? Где проходит граница «причастности к агрессии» в ведомстве, где каждый сотрудник годами визировал, исполнял и выступал?
В зависимости от ответа «непричастные» — либо пустое множество, либо все министерство минус десяток фамилий. Этот критерий — единственный содержательный вопрос всей кадровой реформы, и именно он не поставлен. Реформа института людьми, не представляющими, как он устроен изнутри, — затея с известным исходом.
Пункт второй: экономика, которой нет
Теперь о том, чего в документе нет вовсе. Судам, трибуналам и репарациям посвящены абзацы; экономическим отношениям с Европой — ни строчки. А ведь это и есть материальное содержание любого «европейского направления».
Как новая Россия будет торговать с Европой? Как привлекать европейские инвестиции — и чем, каким режимом гарантий, после того как инвесторы дважды за тридцать лет потеряли в России все? Что делать с торговлей углеводородами — которая, нравится это кому-то или нет, останется главным экспортным ресурсом страны на годы вперед? «Зеленый переход», который авторы упоминают, — дело прекрасное, но он не происходит в одночасье и стоит колоссальных денег. Откуда деньги — если документ уже пообещал направить государственные резервы и замороженные активы на репарации?
Ответов нет, потому что нет и вопросов.
И симметрично не поставлен вопрос с другой стороны: а как на все это посмотрит Европа? Какие требования она выдвинет — а она выдвинет, и много, — в обмен на снятие санкций, доступ к рынкам, возврат в финансовую систему? Документ молчаливо предполагает Европу 1990 года, ждущую Россию в общий дом «от Ванкувера до Владивостока» (риторика Парижской хартии, которой тридцать пять лет). Европа 2026 года перевооружается и строит архитектуру сдерживания России.
Это с Путиным, который пугает, Европа готова вести переговоры — с теми, кто все сдает заранее, европейцы будут вести себя куда более жестко (еще и оттаптываясь за перенесенные во времена Владимира Владимировича нервные потрясения и страхи).
Здесь, кстати, авторы демонстрируют конструкцию, зеркальную кремлевской. Путин все эти годы делает ставку на европейских соглашателей — на тех, кто скажет: да Бог с ней, с демократией, с суверенитетом Украины и прочими принципами, лишь бы снова дешевый газ, давайте договариваться с Путиным. Авторы декларации делают ставку на соглашателей наоборот: в Европе, дескать, возьмут верх люди, которые скажут — да ну его, это перевооружение, эту безопасность, эту непонятную политику США, давайте снова дружить с Россией, уж в этот раз она нас не подведет, раз у них теперь такие прекрасные люди во главе. Концепция та же самая — надежда на чужую усталость и чужое легкомыслие вместо собственной политики, — только с обратным знаком. Путинферштееры навыворот.
К реальному же торгу документ не готовит ничего — все козыри он уже раздал бесплатно, до начала игры.
Пункт третий: Украина, которой нет
Документ начинается с констатации, что война против Украины преступна, — и на этом разговор об Украине по существу заканчивается. Репарации расписаны, трибунал расписан. А как заканчивается сама война — нет.
Между тем это первый вопрос, на который обязан ответить любой текст о внешней политике будущей России.
Допустим, войну заканчивает уже новое правительство — то самое, чью политику декларация описывает. На каких условиях оно собирается договариваться с Украиной? Компенсации — ладно, это как раз проговорено. Но восстановление отношений — как? Какие гарантии безопасности новая Россия готова дать Украине со своей стороны — а без них никакая нормализация невозможна в принципе, украинцам после всего пережитого недостаточно честного слова. Отвод войск — откуда, куда, в какой последовательности? Возможное частичное разоружение, режим границы, дислокация частей и соединений в приграничных районах? Ничего этого нет — даже на уровне постановки вопроса.
Серьезный подход обязывает хотя бы описать исходные условия и обозначить, что вы намерены с ними делать. Здесь мир с Украиной просто объявлен наступившим — за кадром, чужими руками.
Снова все упирается в несформулированный интерес. Правильная логика выглядит так: Россия находится в такой-то ситуации; ей нужна нормализация с Украиной и Европой — не сама по себе, а для того, чтобы получить поддержку, деньги, технологии и совместные проекты, которые позволят восстанавливать экономику, снижать противоречия внутри общества и залечивать раны войны; ради этого она готова на такие-то шаги в такой-то последовательности. Это и называется внешней политикой. В документе нет ни первого звена этой цепочки, ни последнего — только средняя часть, уступки, повисшие в воздухе без цели и без цены.
Пункт четвертый: отказ от применения ядерного оружия первыми
И наконец — пункт, на котором отсутствие фундамента под всей конструкцией видно лучше всего. Звучит он благородно. Но военная доктрина — не та вещь, которую пишут заранее, в качестве жеста доброй воли.
Военная доктрина — в первую очередь сигнал вовне, адресованный другим государствам, и прежде всего потенциальным противникам: вот условия, при которых мы применим силу, вот черта, которую переступать не стоит. Сдерживание целиком построено на этом сигнале — противник обязан закладывать худший для себя сценарий в собственное планирование.
Доктрина может быть только продуктом жесткого анализа: угроз, состояния обычных вооруженных сил после этой войны, демографии, географии, отношений с соседями — в том числе с теми, у кого многомиллионные армии, — союзнических обязательств, режима стратегической стабильности. Возможно, по итогам такого анализа новая Россия и пришла бы к отказу от первого применения — но тогда в пакете договоренностей, за встречные гарантии, как переговорная позиция. Объявлять же его заранее и бесплатно, в декларации о хорошем поведении, — значит раздавать стратегические активы до всякого анализа и до всякого торга.
И вот что показательно: за этим пунктом никакого анализа не видно. Отказ от первого применения стоит через запятую с выводом тактического ядерного оружия из Беларуси и приверженностью Договору о запрещении испытаний — как пункты в списке добрых дел.
Такие вещи с кондачка не решаются. А здесь все решено с кондачка — и не только здесь: как мы уже убедились, того же анализа не видно ни под одним заявлением документа, от реформы МИД до украинского урегулирования.
Это, собственно, и есть главная характеристика текста: любая внешнеполитическая концепция обязана быть продуктом анализа угроз и обстоятельств — а тут вместо анализа везде подставлен «общечеловеческий» жест. Так пишут ядерную доктрину люди, никогда не думавшие о безопасности страны как о своей задаче.
Что это было
Четыре пункта — четыре способа обнаружить одну и ту же пустоту:
- реформировать внешнеполитическую службу предлагается без знания ее устройства;
- стратегическое мышление подменяется красивыми «общечеловеческими» жестами;
- вместо разговора об экономической основе отношений — общие слова о «сотрудничестве с Европой»;
- там, где должен быть ответ на главный вопрос — как заканчивается война, — звенящая тишина.
Но за частными провалами стоит общая интонация, и ее стоит назвать. Весь документ, от первого пункта до последнего, написан в одном жанре: простите нас, пожалуйста, мы больше так не будем, мы будем примерными мальчиками и девочками — только возьмите нас обратно в Европу.
Это не внешняя политика — это прошение.
Так отражается подход, который исповедуют участники форума Юлии Навальной: они не мыслят себя самостоятельной силой — субъектом перемен — и ничего не делают, чтобы ею стать. Они видят себя обслугой при будущей хорошей власти: советниками, помощниками, экспертами, которых примут, допустят, оценят. Во внутренней политике это ожидание, что кто-то другой сменит режим и их позовет. Во внешней — ровно то же самое, только адресат крупнее: старший, сильный и умный Запад, к которому обращаются снизу вверх. Земля наша обильна, порядка только нет — придите и владейте нами. Замените «владейте» на «примите в свои структуры на ваших условиях» — и получите содержание документа без остатка.
Не просить, но разговаривать
А между тем в этом тексте мы должны были бы услышать голос страны. Большой, сильной — несмотря ни на что, — совершившей тяжкие преступления и идущей трудной дорогой их осознания, но сохранившей самообладание и самоуважение. Такая страна не просит, чтобы ее погладили по головке и что-то дали сверху. Она признает ответственность как акт собственной воли, не как плату за вход. Она предлагает свои идеи по исправлению ситуации и готова обсуждать и торговаться за максимально благоприятные для себя условия, потому что считает своих граждан заслуживающими отношения на равных.
Разница между этими двумя позициями — просителя и субъекта — не стилистическая. Это разница между страной, которая будет вечно стоять в прихожей Европы, и страной, с которой Европа будет разговаривать как с равной.
Путь самоуважения — непрост. Можно легко оступиться и попасть либо в болото самоуничижения (в 1990-е проходили такое), либо оказаться в ядовитых испарениях ресентимента и шовинизма (проходим сейчас). Это путь по лезвию бритвы. Таким путем шел Шарль де Голль, буквально спасший Францию от превращения в добычу победителей.
Нам же предлагается по сути дела путь Марка Рютте — на первый взгляд вроде бы уважаемого европейца в хорошем костюме, на деле же — без конца лебезящего перед более сильными, унижая и собственное достоинство, и достоинство тех, кого он представляет.
Вывод
Документ написан не для России и не для ее будущих граждан, а для западной аудитории, и должен засвидетельствовать политическую благонадежность авторов. В таком виде он, возможно, сработает. Как основание внешней политики — нет, потому что внешней политики в нем нет: нет интереса, нет цены вопроса, нет даже мира за пределами одного направления — как будто Китая, Индии, США и глобального юга не существует.
Настоящий разговор о внешней политике будущей России надо начинать с другого конца:
- с интересов страны, сформулированных предметно;
- с трезвой оценки мира 2026 года, а не 1990-го;
- с понимания, что уступки — валюта, а не визитная карточка;
- с людей, которые знают, о чем пишут.
Пока же нам предъявили декларацию внешней политики, в которой нет главного намерения — иметь собственную политику.
