Нет, не производит этот школьный литературный кодекс ужасного впечатления, хотя некоторая щемящая нотка, словно «звук лопнувшей струны, замирающий и печальный», все же звучит в душе. Может быть, так отзывается память о советской школе. Хотя, скажут многие, не все же там было так плохо.
Не все, согласно скажу я. Хотя чаще всего, не благодаря, а вопреки. То есть вопреки штудиям ученики читали книги и даже проникались любовью к Пушкину, Лермонтову, Гоголю, Толстому, Достоевскому, Чехову (незыблемым столпам школьной программы). Как правило, однако, любовь эта приходила (если приходила вообще) позднее. После школы и ее уроков.
А если уж выпускник сохранял теплые воспоминания о литературе в школе, то наверняка ему повезло с учителем. Хорошие словесники всегда были в дефиците.
И потому так странно смотреть на предложенный список, и противоречивые чувства рождает он.
Из советской, до боли знакомой (по опыту преподавания, в частности) и затверженной наизусть школьной программы перешли Чернышевский, «Гроза» Островского и «Как закалялась сталь» другого Островского, Горький (правда, без «Матери») и Фадеев, Василий Белов, Валентин Распутин, Юрий Бондарев. И дело здесь не в самих текстах, а в явных следах взгляда на литературу эпохи застоя.
Но здесь же рядом, через запятую, как говорится, имена и произведения слабо или вообще не представимые в советское время: Дельвиг, Баратынский, Ахматова, Цветаева, Гумилев, Набоков, Пастернак, Бунин (в список для углубленного изучения литературы, что бы это ни означало, включены «Окаянные дни»), Окуджава, Высоцкий, Зощенко, Тэффи, Осоргин, Платонов, Булгаков, Юрий Коваль, Бродский… Совсем другие песни, пришедшие с другим временем. Будут ли они услышаны, кто и как их будет преподавать — другой вопрос.
Литература последних сорока лет в списке не представлена вовсе. За один исключением. Вместо забытых «Малой земли» и «Возрождения», как символы нынешнего времени — Захар Прилепин и Тихон Шевкунов. Собственно, это и есть единственные знаки современности. И вряд ли это вызовет удивление.
Нет произведений, ставших литературными вехами недавнего времени: знаковых текстов Венедикта Ерофеева, Саши Соколова, «Пушкинского дома» Андрея Битова, «Ожога» Василия Аксенова, «Колымских рассказов» Варлама Шаламова, главного романа Виктора Астафьева «Прокляты и убиты». Что тоже не удивительно.
О Пелевине и тем более Сорокине я даже и не говорю.
Да много кого нет.
Уже не одно поколение людей выросло на «Гарри Поттере». И где Гарри Поттер в списке? Ну хотя бы в качестве эксперимента. Хотя есть «Хоббит» Толкиена. Почти сорок лет назад им восхищались подростки (из тех, у кого школа не отбила охоты к чтению), как мое поколение вне школы читало «Над пропастью во ржи» (а Сэлинджер, кстати, есть в списке), или «Вверх по лестнице ведущей вниз», или «Шум и ярость».
Конечно, при взгляде на этот документ закрадывается подозрение, что школьники получат весьма отдаленное представление об античной литературе, литературе Средних веков и Возрождения, о древнерусской литературе и литературе XVIII века, равно как и о зарубежной литературе в целом.
Конечно, невольно возникает ощущение, что составители списка пытались сохранить баланс между «еще можно» и «уже нельзя», то есть «нежелательно».
Таков дух сегодняшнего дня.
Опять-таки не это главное. Предложенный набор авторов и произведений можно (при известных условиях, разумеется) критиковать, дополнять или сокращать.
Но.
Список произведений — не программа, а всего лишь тексты, на которые можно (или должно) опираться при изучении литературы. И, как всегда, многое, если не все, зависит от учителя и от поставленных целей и задач: чему, собственно, мы хотим научить. Каков необходимый минимум гуманитарного знания, что обучение предполагает.
Например:
- умение читать, понимать и анализировать художественные тексты, выражать свои мысли на письме;
- знакомство с разными литературными стилями и направлениями;
- знание специфики жанрового развития, периодизации и хронологии литературы.
Важно ведь, что мы изучаем — признанные образцы литературных произведений (классику) или еще и закономерности литературного процесса, что включает в себя рассмотрение текстов не столь безусловных, но значимых для эпохи.
Как соединить литературу (кстати, весьма расплывчатое определение предмета: есть история литературы, есть теория литературы и текстологический анализ, а просто литература вещь не очень понятная) и исторический контекст (то есть историю), изучение текстов и историю литературных течений и эстетических платформ. И что мы хотим получить на выходе из учебного процесса, то есть с какими знаниями, навыками и умениями должен (в идеале, конечно) заканчивать школу ученик.
Юрий Лотман, комментируя пушкинские строки о Евгении Онегине:
Он рыться не имел охоты
В хронологической пыли
Бытописания земли:
Но дней минувших анекдоты,
От Ромула до наших дней
Хранил он в памяти своей, —
говорил, что это и есть живое знание истории. И весьма объемное, между прочим, — от Древнего Рима до современности.
А мне почему-то вспоминается, как на устном выпускном экзамене по литературе (тогда существовавшем), я ни слова не мог добиться от одного ученика. Ни по его билету, ни по другим билетам. Вообще ничего. Отчаявшись, я попросил его что-нибудь из пройденного в школе прочесть наизусть. Он без запинки начал:
Бой закипел, смертельный бой!
Ко мне он кинулся на грудь;
Но в горло я успел воткнуть
И там два раза повернуть
Мое оружье… — и т. д.
И я с облегчением вздохнул. Вопросов по «Мцыри» в экзаменационных билетах не было. Но лермонтовская поэма (пусть даже в виде одного фрагмента) останется с ним навсегда, если стихи не забылись за целых четыре года.
