А литература — занятие светское. Ее «рассудок» не имеет божественного происхождения, поэтому сбывалось далеко не все.
Но сбылись — и давно — события «Бесов» Достоевского.
Даль черна, свет заслонен
И страшным огнем осветилось написанные Эдуардом Багрицким поэмы «Смерть пионерки» и «ТБЦ». Они проросли в наше сегодня, и ветви их густо усыпаны отравленными плодами ежеминутности.
Нескольким писателям, и мне в их числе, предложили выделить одного писателя, который сумел особенно, ни на кого не похоже отразить русскую революцию.
Я подумала, что половина опрошенных назовет Цветаеву, которой прощают любые грехи: и глупость, ложь, и палаческое материнство. Была ведь двухлетняя дочка Ирина. Заброшенная, нелюбимая. А мать, одержимая бесом распутства и мощным призывом поэзии, привязывала дитя к стулу, бежала от полущенячьего воя, от слишком больших на голодном лице, «тупых», как писала она, глаз.
Но дар стихотворческий всё заслонил. Поэт с большой буквы. Подумаешь: дети!
Ахматова многого не досказала. От ужаса и от природной брезгливости. Но то, что сказала, томов тяжелее.
Роман Пастернака не всем по душе. Но если уж и говорить об «особости», то этот роман — с грандиозной доверчивостью, с желаньем добраться до сути и, главное, с потребностью жалости и благородства имеет свою безутешную силу.
Платонов стоит в стороне. Не будь революции, разве бы не было «Реки Потудань?» Не время ему посылало слова.
На этих людей не обижен никто. Их всех прочитали. Всех, кроме Багрицкого.
Он жил в те же самые годы. И если уж кто и хлебнул революции и чуть было не захлебнулся на черной от крови кронштадской земле, так это одышливый, толстый Багрицкий — с такой неумеренной силой таланта, с такой ослепительной, тяжкой строфой, что волосы дыбом.
Его не услышали. Читают, но бегло, скорее: снисходят. Известно, что перед кончиной он, кашляя, сказал медсестре: «Какое лицо у вас. Очень хорошее. У вас, видно, было хорошее детство. А вот у меня его не было. И после совсем ничего тоже не было».
Его хрестоматийные вещи: «ТБЦ» — 1929 год, «Смерть пионерки» — 1932-й. Обе поэмы считаются революционными и более того: романтическими.
Вчитаемся.
В «Смерти пионерки» слабеющий ребенок галлюцинирует. Ему мерещатся стотысячные толпы: пионерские отряды. Они надвигаются на землю грозовыми тучами.
Над больничным садом,
над волной озер
движутся отряды
на вечерний сбор.
Безумные дети идут в руки смерти. Она вечерами их всех собирает:
Заслоняют свет они,
даль черным-черна,
пионеры Кунцева,
пионеры Сетуни, пионеры фабрики
Ногина.
Метафора страшная. Багрицкий чеканит предчувствие гибели и предупреждает о ней, как чеканили откровенья пророки. И их побивали камнями. Слеп мир человеческий, слеп, глух, бездушен. Во все времена. Заметили, что «даль черна», немногие, а что «свет заслонен» — до конца не заметили.
Крови и гибели в «Смерти пионерки» так много, что не понимаю я, как же такое читается детям?
Но в крови горячечной
подымались мы,
но глаза незрячие
открывали мы.
Возникай содружество
ворона с бойцом —
укрепляйся мужество
сталью и свинцом.
Чтоб земля суровая
кровью истекла,
чтобы юность
новая из костей взошла.
Библейское чувство нахлынувшей гибели, виденье пророка представлено лгущим людским языком: «Смерть пионерки» Багрицкого — призыв к титаническим свершением, к верности выбору. Движущей силой прогресса в поэме становится молодость», — пишет анонимный литературовед в комментарии, во множестве рассеянном по литературным интернет-ресурсам.
Ну, что тут сказать? Опускаются руки.
Вокруг враги
Поэма «ТБС» написана за три года до «Смерти пионерки». В ней тоже есть галлюцинация. Однако она не пугает читателя. Призрак и призрак. А что произнес этот призрак, к чему он призвал, — так ведь это метафора! Нельзя же метафору слышать буквально.
А кто сказал, что нельзя?
В начале Багрицкий пишет картину двора, где долго шло детство, которого не было. И двор этот, скудный и однообразный, живет и шумит своей собственной жизнью. Да, однообразен, но в нем так привычно. Да, клонит ко сну, но во сне так спокойно:
Под окнами тот же скопческий вид,
тот же кошачий и детский мир,
который удушьем ползет в крови,
который до отвращения мил.
Чадом которого ноздри, рот,
бронхи и легкие — всё полно,
которому голосом сковород
напоминать о себе дано.
Напоминать: «Подремли пока.
Всё правильно в мире. Усни, сынок».
«До отвращения мил» — не может быть просто случайностью, пусть и гениальной. «Детский и кошачий мир» двора, как блюдце с домашним вареньем, наполнен заботой. Ты вырос, стал груб, но ведь там, в чадном детстве, тебя успокаивали, утешали: «Все правильно в мире. Усни, сынок». Ты там был «сынком», тебе не было страшно. А мир вокруг был тогда правильным миром.
Но появляется мертвый Дзержинский:
«Войдите». – И он идет сюда:
Остроугольное лицо,
Остроугольная борода.
Этот призрак, не менее страшен, чем кровь и гроза умирающей пионерки:
А век поджидает на мостовой,
Сосредоточен, как часовой.
Иди и не бойся с ним рядом встать.
Твое одиночество веку под стать.
Оглянешься – а вокруг враги;
Руки протянешь – и нет друзей;
Но если он скажет: «Солги», — солги.
И если он скажет: «Убей», — убей.
***
Сбылись все пророчества. Все до единого. Содружество ворона-смерти с бойцом свершилось. Черным-черна даль. Велено лгать – лгут. Велено убивать – убивают.
И все это здесь и сейчас, в наше время.
