Хотя нельзя не признать, что российская дипломатия добилась успеха: настырный разговор о том, что лидеры России, США и Китая непременно должны провести встречу, вышел далеко за пределы российских СМИ. Для Кремля совместная фотография трех президентов может оказаться не менее важной, чем любые договоренности.
От Бишкека до Шэньчжэня
Идея встречи Трампа, Си и Путина появилась задолго до того, как в конце сентября 2026 года о ней активно заговорили российские СМИ. После переговоров Путина и Си на полях саммита Шанхайской организации сотрудничества в Бишкеке помощник российского президента Юрий Ушаков подтвердил, что лидеры обсуждали возможность встретиться с Трампом на предстоящем саммите АТЭС в Шэньчжэне. По словам Ушакова, Си упомянул участие американского президента и возможность встречи втроем.
Кто первым предложил именно такой формат, осталось неясным. Пекин со своей стороны ничего подобного публично не анонсировал.
25 сентября, после государственного визита Си Цзиньпина в Вашингтон, Белый дом сообщил: Трамп выступил за трехсторонние переговоры США, России и Китая по контролю над вооружениями. О встрече трех президентов в документе не говорилось. Но российские СМИ широко разнесли новость, иногда с двусмысленными заголовками вроде «Трамп поддержал идею переговоров России, Китая и США по вооружениям». У читателя могло сложиться впечатление, что Вашингтон уже запустил более широкий трехсторонний дипломатический процесс.
В тот же день Си Цзиньпин пригласил Трампа на ноябрьский саммит АТЭС в Шэньчжэне, и американский президент принял приглашение. У российских официальных лиц появилась возможность связать предложение Трампа о контроле над вооружениями с перспективой встречи всех трех лидеров в Китае.
27 сентября пресс-секретарь Путина Дмитрий Песков публично заговорил о возможной трехсторонней встрече на полях АТЭС. В эфире российского государственного телевидения он отметил, что саммит дает лидерам возможность встретиться, хотя пока непонятно, будут ли это отдельные двусторонние переговоры или встреча втроем. Песков также напомнил, что Путин и Си уже договорились встретиться в Китае.
Спустя два дня, 29 сентября, Юрий Ушаков пошел дальше: предположил, что Си Цзиньпин как хозяин саммита АТЭС мог бы организовать встречу с Путиным и Трампом. Таким образом, инициатива по организации встречи фактически перекладывалась на Пекин — хотя китайская сторона публично ничего не подтверждала. Когда того же 29 сентября представителя МИД КНР Го Цзякуня спросили о возможности такой встречи, он ответил, что ему нечего сообщить. Сдержанность Пекина заметно контрастировала со все более конкретными рассуждениями Москвы.
Несмотря на нарастающее обсуждение, свидетельств реальной подготовки саммита почти не было. 1 октября Дмитрий Песков признал, что встреча Путина и Трампа в Китае не готовится. Подтвержденной оставалась только двусторонняя встреча Путина и Си на полях АТЭС.
Сам Путин в тот же день на заседании Валдайского клуба тоже не стал давать обещаний. Он допустил возможность трехстороннего саммита, но несколько раз подчеркнул, что его организация во многом зависит от Китая как принимающей стороны. Кроме того, участникам еще предстояло определить темы для разговора.
Иными словами, даже предполагаемая повестка встречи оставалась открытым вопросом.
Здесь важна последовательность событий. Идея саммита не выросла из американского предложения о контроле над вооружениями: ее обсуждали еще после переговоров Путина и Си. Но заявление Белого дома дало Москве новый повод продвигать встречу лидеров — формат куда более широкий, чем переговоры о ядерном оружии.
Как дипломатическая возможность превратилась в информационную кампанию
Новый импульс идея получила после телефонного разговора Путина и Трампа 9 октября. Вскоре возможная встреча с участием Си Цзиньпина на саммите АТЭС стала предметом того, что можно назвать согласованной информационной кампанией в России.
Если проследить публикации российских СМИ и политических телеграм-каналов, заметна повторяющаяся схема: заявления представителей Кремля быстро подхватывали разные площадки, снова и снова представляя встречу Путина, Трампа и Си как вполне реальную дипломатическую перспективу. Ни конкретных договоренностей, ни согласованной повестки не было.
Синхронность, последовательность и настойчивое повторение одних и тех же сообщений позволяют предположить, что задача состояла в том, чтобы закрепить будущий саммит в международной повестке как значимое событие. Кампания, по всей видимости, была рассчитана не только на российскую аудиторию. Постоянно возвращаясь к идее встречи лидеров трех крупных держав, Москва могла привлечь внимание зарубежных СМИ и политиков в Вашингтоне, Пекине, Киеве и европейских столицах.
21 октября обсуждение усилилось после встречи Путина со спецпосланником США Стивом Уиткоффом в Санкт-Петербурге. Юрий Ушаков заявил, что возможность трехстороннего саммита обсуждалась, и утверждал, что Китай уже готовится обеспечить такую встречу на АТЭС, если позволят обстоятельства. Это был заметный сдвиг: раньше Москва лишь предполагала, что Пекин может рассмотреть возможность организации встречи.
Кремль продолжал признавать, что общей повестки нет. 21 октября Песков говорил о гипотетической готовности трех стран встретиться, но признавал, что содержание переговоров не определено. По его словам, Вашингтон интересовали стратегическая стабильность и ядерное разоружение, тогда как Пекин не стремился обсуждать последнее. Россия, как следовало из объяснений Пескова, была готова говорить и об этих, и о других вопросах.
По мере того как разговор о саммите набирал обороты, появились сравнения с Ялтинской конференцией 1945 года: там лидеры СССР, США и Великобритании обсуждали послевоенное мироустройство. Однако высокопоставленные представители Кремля последовательно отвергали эту аналогию — одновременно подчеркивая возможное международное значение встречи Путина, Трампа и Си.
21 октября Песков прямо отказался от определения «новая Ялта», хотя и подчеркнул, что встреча лидеров России, Китая и США неизбежно привлечет внимание всего мира. Ушаков тоже не стал подбирать исторических аналогий, но предсказал событию огромный международный резонанс.
Через два дня Песков вновь отверг сравнение с военной «большой тройкой»: Россия не стремится к миропорядку, который узкая группа сильных государств навязывает остальным.
И все же аналогия с Ялтой не была полностью чужда российскому политическому истеблишменту. 30 октября Петр Толстой, председатель комитета Госдумы по международным делам, выразил надежду, что трехсторонняя встреча станет первым шагом к «новой Ялте» и поможет сформировать будущую архитектуру международной безопасности. Это заявление заметно отличалось от более осторожных формулировок представителей Кремля.
Российские официальные лица так и не представили единого согласованного предложения. Вместо этого они снова и снова возвращались к самой возможности саммита, нередко тут же признавая, что ни повестка, ни организационные детали не определены. По мере того как заявления превращались в заголовки и политические комментарии, эта оговорка легко терялась.
Информационная кампания вокруг саммита позволяет предположить, что его символическое значение было для Москвы как минимум не менее важным, чем дипломатические результаты. Совместная встреча Путина, Трампа и Си визуально поставила бы Россию рядом с США и Китаем — в один ряд трех держав, без которых будто бы невозможно решать мировые вопросы. Такая картинка еще раз подтвердила бы предпочтительный для Москвой образ многополярного мира — независимо от того, удалось бы лидерам о чем-то договориться.
С этой точки зрения отсутствие ясной повестки не обязательно мешало политическому успеху встречи. Кремль публично отвергал «новую Ялту», но не уставал напоминать о колоссальном внимании, которое привлечет саммит. Возможно, главная цель кампании состояла не столько в новом геополитическом соглашении, сколько в признании за Россией статуса великой державы. Для этого могла бы подойти даже общая фотография трех лидеров.
Чего Москва уже добилась
К началу ноября обсуждение трехстороннего саммита вышло за рамки российских медийных предположений и стало предметом официально признанных дипломатических контактов. 3 ноября Дмитрий Песков сообщил Financial Times, что подготовка встречи Путина, Трампа и Си на полях АТЭС ведется. Это было самое определенное публичное заявление Москвы, что дело продвинулось дальше разговоров.
На следующий день Китай впервые публично признал, что возможность трехсторонней встречи обсуждается. Отвечая на вопрос о публикации Financial Times, представительница МИД КНР Мао Нин подтвердила контакты Пекина с заинтересованными сторонами по поводу встречи трех лидеров. Но никаких подробностей она не сообщила и проведения саммита не подтвердила. Позже стало известно, что Китаю скорее интересен формат общей встречи с заранее прописанным сценариев без каких-либо обсуждений, чтобы максимально контролировать повестку, не допуская малейшей возможности эксцессов со стороны Трампа или двусмысленного толкования в стиле «новой Ялты» со стороны Владимира Путина.
Китайская формулировка была намеренно узкой: речь шла о контактах, а не о решении провести встречу. Тем не менее Москва добилась того, что другие столицы начали официально обсуждать формат, который российские чиновники неделями продвигали публично.
Контраст между энтузиазмом Москвы и осторожностью Пекина показателен. России могла бы принести политические дивиденды даже короткая встреча: появление Путина рядом с президентами США и Китая подкрепило бы утверждение Кремля, что Россия остается незаменимым участником обсуждения глобальной безопасности — несмотря на войну в Украине и конфронтацию с Западом. Для символического успеха вовсе не обязательно договариваться о новой архитектуре безопасности.
Поэтому сравнение с «новой Ялтой» скорее запутывает картину, чем проясняет ее. Представители Кремля эту аналогию отвергали, и никаких свидетельств общего плана нового раздела мира нет. Но само сравнение хорошо передает картинку, которую Москва, по-видимому, хочет показать: Россия сидит за одним столом с США и Китаем как держава, чей статус необходимо признавать.
Три риска
Китай не столько против самой встречи Путина, Трампа и Си Цзиньпина, сколько против превращения ее в переговоры о будущем Украины и европейской безопасности, за результаты которых Пекину придется нести политическую ответственность. Для Китая приоритетом остается собственная повестка АТЭС: экономическая интеграция, торговля, технологии и укрепление роли Пекина в региональном управлении. Встреча трех лидеров могла бы продемонстрировать дипломатический вес Китая и его способность организовать диалог между Москвой и Вашингтоном. Однако Пекин предпочел бы тщательно согласованный, преимущественно символический формат без неожиданных инициатив и обязательств.
Главных рисков три.
Во-первых, переговоры об Украине без участия самой Украины и европейских стран могут испортить отношения Китая с Европой.
Во-вторых, от Пекина могут ожидать давления на Москву или гарантий выполнения договоренностей, которые он не способен обеспечить.
В-третьих, встреча может затмить подготовленную Китаем повестку АТЭС, превратив саммит в обсуждение российско-американских отношений.
Есть и отдельная проблема: Трамп заинтересован в переговорах о ядерных вооружениях, тогда как Китай традиционно отказывается участвовать в трехстороннем разоружении на равных с США и Россией из-за несопоставимых размеров арсеналов.
Поэтому оптимальный для Пекина вариант — сохранить отдельные переговоры Си с Путиным и Трампом, а если трехсторонняя встреча все-таки состоится, ограничить ее протокольным общением и совместной фотографией. Москва получит символическое признание своего великодержавного статуса, Вашингтон — возможность продемонстрировать дипломатическую инициативу, а Китай — роль организатора без необходимости отвечать за результаты переговоров, которые он не контролирует.
