Россия по-прежнему добывает больше 8 млн баррелей нефти в сутки и в сентябре-октябре даже нарастила морской экспорт сырья. Главное узкое место пока находится не в добыче, а между скважиной и бензоколонкой.
Сила российской нефтяной системы никогда не сводилась только к количеству добытого сырья. Ее преимуществом был запас прочности: избыток перерабатывающих мощностей, экспортный профицит топлива, разветвленная логистика, возможность заменить остановившийся завод соседним и не вмешиваться в каждый локальный сбой.
Украинская кампания не разрушает эту систему одним ударом. Она заставляет ее все быстрее расходовать «страховку».
Удар каждые три дня
По подсчетам Rochan Consulting, на которые ссылалась Financial Times, с начала 2026 года к июлю российские НПЗ были поражены не менее 194 раз — примерно в 11 раз чаще, чем за тот же период годом ранее. По оценке МЭА, в первые восемь месяцев 2026 года успешный удар по НПЗ приходился в среднем раз в три дня.
Но проблема не в отдельном пожаре. Новые удары происходят до того, как система полностью компенсировала последствия предыдущих. Огромная география ТЭК, десятилетиями служившая преимуществом устойчивости, одновременно превращается в проблему защиты: атакующей стороне достаточно найти одно или несколько слабых мест, тогда как защищать приходится десятки заводов, терминалов, нефтебаз и транспортных узлов.
Система расходует страховку
Независимые оценки показывают тяжесть нагрузки лучше официальных заявлений. Анализ Financial Times с использованием отраслевых данных и спутниковых наблюдений оценивал к концу июля выбывшую мощность примерно в 45% номинальной и немногим более 30% фактической переработки.
К 22 сентября российский отраслевой подсчет давал еще более высокую цифру: простаивали установки первичной переработки совокупной стандартной мощностью около 426 тыс. тонн в сутки, или 47,7% номинальных мощностей. Это не означает, что реальный выпуск нефти на НПЗ упал почти вдвое: паспортная мощность остановленной установки и фактический недовыпуск — разные величины, а работающие предприятия увеличивают загрузку.
Путин тогда публично говорил примерно о 10% мощностей, которые требовали восстановления. Показатели рассчитываются по разным методикам и напрямую несопоставимы, однако само расхождение объясняет, почему официальные оценки ущерба требуют независимой проверки.
Тем более что российская нефтепереработка удерживает выпуск, используя то, что раньше служило резервом. По данным МЭА, предприятия откладывают плановые ремонты, возвращают в строй законсервированные установки и ускоряют восстановление поврежденных мощностей. Это позволяет сохранить производство сегодня — ценой страховки на завтра. В июне переработка опускалась до 3,8 млн баррелей в сутки — минимума более чем за два десятилетия.
Проверять состояние отрасли становится все труднее. Данные о выпуске нефтепродуктов перестали публиковаться давно, а 28 сентября Путин подписал указ №686, дополнительно ограничивший раскрытие информации о переработке, экспорте, ценах, покупателях и маршрутах поставок. Засекречивание само по себе ничего не говорит о размере ущерба. Но оно заставляет восстанавливать картину по торговым потокам, ценам, спутниковым данным и сообщениям трейдеров. Даже оставшиеся открытыми индексы Росстата показывали в августе снижение выпуска кокса и нефтепродуктов на 17,8% год к году.
Сырая нефть вместо топлива
Особенно хорошо изменение системы видно по структуре экспорта. В сентябре морской экспорт сырой нефти вырос на 8% к августу, до примерно 4,09 млн баррелей в сутки. Одновременно экспорт нефтепродуктов сократился до 1,075 млн баррелей в сутки — на 11% за месяц и на 42% год к году.
Не все это падение можно объяснить украинскими ударами: действуют санкции, экспортные ограничения и ремонтные циклы. Но экономическое направление важно само по себе. Россия сохраняет возможность продать баррель. Все чаще вопрос состоит в том, сколько стоимости она успевает добавить к нему до продажи.
Обратная сторона — импорт готового топлива. Бензин поступал из Беларуси и Казахстана, а летом Россия начала получать морские партии и из более дальних стран. В августе в Витино доставили около 68 тыс. тонн бензина с индийского завода Nayara. В июле–августе из южнокорейских портов на российский Дальний Восток было отправлено более 176 тыс. тонн нефтепродуктов, преимущественно дизельного топлива.
Нетто-импортером нефтепродуктов Россия не стала, и эти поставки невелики относительно всего рынка. Но для одной из крупнейших нефтедобывающих и нефтеперерабатывающих стран сам факт необходимости таких поставок показывает, насколько сузился прежний избыток.
Лимит на колонке
К августу потеря резерва перестала быть отраслевой абстракцией. Крупные сети АЗС ограничивали продажи бензина даже в Москве: у отдельных операторов лимиты составляли от 30 до 60 литров на автомобиль. Reuters фиксировал очереди на некоторых станциях. Власти одновременно запрещали экспорт, увеличивали импорт и смягчали отдельные требования к качеству топлива.
Бензиновый баланс в России и раньше был заметно теснее дизельного, поэтому проблемы здесь проявились первыми.
С дизельным топливом ситуация другая. Россия традиционно экспортировала примерно половину выпуска солярки и газойля, и этот профицит служил первой линией защиты внутреннего рынка: при нехватке поставки за рубеж можно сократить — и вернуть российским потребителям.
В июле ограничения распространились на производителей, а в сентябре экспорт дизельного топлива через Черное море на отдельной неделе впервые за историю наблюдений S&P Global упал до нуля. Буфер все еще существует. Но чем меньше производство, тем меньше становится и этот резерв.
Рынок в ручном режиме
Вице-премьер Новак описал происходящее почти буквально: федеральный штаб вместе с регионами и нефтяными компаниями, по его словам, «по сути дела, в ручном режиме» решал вопросы обеспечения топливом. Особенно сложной оставалась ситуация в Сибири. Правительство отдельно обсуждало дополнительные поставки в Алтай, Якутию, Иркутскую область и Забайкалье.
Москва после проблем с НПЗ получала дополнительное топливо с Урала, из Сибири и Беларуси. Экспортные правила тоже постоянно менялись: ограничения вводились, расширялись, продлевались, а затем частично снимались. 10 октября правительство разрешило экспорт 500 тыс. тонн дизельного топлива, сославшись на договоренности Владимира Путина и Дональда Трампа.
При сохраняющемся дизельном профиците эта поставка сама по себе не доказывает ущерба российским потребителям. Показательно другое: экспортный резерв превратился в ресурс, которым государство распоряжается одновременно в экономических и внешнеполитических целях.
Второй резерв — логистика. Если регион теряет привычный источник снабжения, топливо приходится везти с другого конца страны или импортировать. За январь–сентябрь погрузка нефти и нефтепродуктов на сети РЖД сократилась на 7,9%, до 135,5 млн тонн. Само по себе это не доказывает логистического кризиса. Но чем меньше резерв переработки, тем больше системе требуется резерв транспорта.
Ремонт становится частью войны на истощение
Поврежденный НПЗ можно восстановить — вопрос в сроках и стоимости. Российские заводы десятилетиями строились с использованием западных технологий, оборудования и программного обеспечения. После 2022 года прямой доступ к значительной части этого сервиса исчез.
По оценке МЭА, восстановление сложных вторичных установок может занимать шесть-восемь месяцев. Российские и китайские компоненты позволяют заменить часть оборудования, но не устраняют проблему полностью. Удары создают необходимость ремонта; санкции делают восстановление дольше, дороже и сложнее.
Именно здесь физическое и технологическое давление начинают усиливать друг друга.
Кто платит
К 5 октября бензин, по данным Росстата, подорожал с начала года на 21,5%, дизельное топливо — на 14%. Для сравнения: общий рост потребительских цен с начала года к началу сентября составлял около 4,7%. Украинские атаки не объясняют весь рост цены топлива: влияют налоги, регулирование, сезонный спрос и другие факторы. Но сокращение производственного резерва добавляет еще один источник давления на цену.
На фермеров этот эффект переходит напрямую. Reuters описывал хозяйства Ростовской области, где рост стоимости солярки, удобрений и перевозки почти съедал маржу: за пшеницу одному из хозяйств предлагали около 14,5 тысяч рублей за тонну, а после транспортных расходов прибыль оставалась минимальной. Цепочка от НПЗ к потребителю проходит через трактор, грузовик и элеватор.
С бюджетом возникает ещё одна разновидность тех же «ножниц». За девять месяцев нефтегазовые доходы сократились на 17,2%, до 5,47 трлн рублей — прежде всего из-за цен на нефть и курса рубля. Одновременно в сентябре выплаты нефтяникам по демпферному механизму составили 305,5 млрд рублей — против 197,3 млрд месяцем ранее.
Удары не создали оба этих процесса. Но они приходятся на момент, когда государство получает меньше нефтегазовой выручки и одновременно вынуждено расходовать все больше ресурсов на поддержание внутреннего топливного баланса.
Что останется после следующего удара
Было бы ошибкой объявлять российскую нефтяную систему сломанной. Она продолжает добывать нефть, перерабатывать миллионы баррелей в сутки, ремонтировать заводы и сохраняет значительные экспортные возможности.
Но теперь почти каждый ее резерв уже работает: свободные мощности, отложенные ремонты, экспортный профицит, импорт, дальняя логистика, бюджет и административное внимание.
Пока этих резервов достаточно, каждый отдельный сбой остается более или менее управляемым. Но каждый использованный резерв уменьшает свободу действий при следующем сбое.
Россия по-прежнему может добывать и продавать нефть. Все дороже становится превращать ее в топливо, доставлять туда, где оно нужно, и делать это без чрезвычайных мер при участии государства.
Нефть у России не заканчивается. Заканчивается возможность не замечать последствия повреждений.
