В прокат вышел «Pressure» («Давление») Энтони Мараса — камерная драма о трех днях перед высадкой союзников в Нормандии в июне 1944 года. Все действие происходит в особняке Саутвик-хаус, где штаб союзников ждет прогноза погоды, чтобы окончательно решить, когда и как осуществлять грандиозную десантную операцию. Как сказали бы в российских СМИ сегодня, «не имеющую аналогов в мире».
Эндрю Скотт играет Джеймса Стэгга, главного синоптика при штабе главнокомандующего союзными силами в Европе генерала Дуайта Эйзенхауэра (Брендан Фрейзер). Сюжет умещается в одну фразу: Стэгг видит по данным с Атлантики шторм, идущий на Ла-Манш, и настаивает на переносе высадки, назначенной на 5 июня.
Плюс один день
Все остальное — давление. Атмосферное, но в большей степени человеческое.
Давит генерал Монтгомери (Дэмиан Льюис), которому не терпится наступать и который ответ знает заранее: идем пятого, а синоптик пусть подгонит погоду под план.
Давит Эйзенхауэр: каждый день отсрочки — это риск утечки и провала всей операции.
Давит полковник Ирвинг Крик, американский конкурент Стэгга, до войны консультировавший голливудские студии: он подбирает похожие карты погоды из прошлого и с легкостью обещает начальству ровно то, что оно хочет услышать, — пятого будет ясно.
Давит, наконец, сама чрезвычайная важность решения: ошибка будет означать либо упущенное окно возможностей и срыв операции, либо провал операции в самом начале. Цена ошибки колоссальна.
Но Стэгг не уступает. Не из упрямства и не потому, что считает себя непогрешимым, — просто данные говорят то, что говорят, и другой опоры у профессионала нет. Высадку переносят на сутки. Шторм приходит ровно тогда, когда его ждал Стэгг, а 6 июня открывается короткое погодное окно, которого немецкие синоптики не увидели. Эйзенхауэру приписывают сказанную много лет спустя фразу: союзники выиграли войну потому, что их метеорологи были лучше немецких.
Фильм сделан добротно, в жанре производственной драмы, который американцы давно освоили. Но настоящий его предмет — не погода и не война. Это два способа работать с реальностью, воплощенные в двух людях. Стэгг идет от данных к тому выводу, который из этих данных вытекает. Крик — к выводу, который хочет получить заказчик. И вопрос, который фильм задает, куда шире высадки на побережье Нормандии: кого из этих двоих следует назвать профессионалом?
Почему Эйзенхауэр прислушался к Стэггу
Соблазнительно ответить: потому что Эйзенхауэр был мудр, а Стэгг честен. Ответ удобный, но пустой.
На войне любой прогноз проверяется. Сказал «пятого будет ясно» — шестого утром уже видно, ясно было или нет. Соврать не получится: либо десант высадился, либо утонул.
Если бы Эйзенхауэр послушал Крика и пошел пятого, отвечал бы в первую очередь не Крик, отвечал бы сам Айк — перед Рузвельтом, Черчиллем и всей антигитлеровской коалицией. Разбираться в прогнозах приходится тому, кто платит за ошибку. Эйзенхауэр не может просто взять тот ответ, который приятнее. Ему нужен максимально реалистичный прогноз.
Крик далеко не шарлатан. Его прогнозы в Северной Африке сбывались, и Эйзенхауэр прямо напоминает об этом Стэггу. Метод старых карт работает — там, где погода повторяется. Над Северной Африкой она повторяется. Над Атлантикой в начале июня — нет: все меняется за часы, прошлые карты бесполезны.
Однако приоритет Крика — дать такой ответ, который понравится заказчику. Именно поэтому он попросту выбрасывает из своей подборки июнь 1916 года, когда в том же регионе в те же дни стояла дрянная погода: неудобная карта могла испортить оптимистичный прогноз и в расчет не пошла.
Человек, который стал вести счет
В 1984 году психолог Филип Тетлок сделал с экспертами то, чего они старательно избегали: начал записывать их прогнозы и проверять, что сбылось. Двадцать лет он собирал предсказания у 284 профессионалов — политологов, экономистов, аналитиков, журналистов...
Главная хитрость была в постановке вопросов. Не «сохранится ли напряженность в регионе» — такое туманное пророчество сбывается при любом раскладе, — а будет ли конкретный показатель через три года выше или ниже вот этой отметки? Тетлок отобрал у экспертов главный инструмент — возможность задним числом объявить любой исход подтверждением своих слов.
Результаты он опубликовал в 2005 году. Средний эксперт угадывал будущее лишь чуть лучше случайности — но, как выяснилось, «средний» здесь скрывал две совершенно разные породы.
Вся разница была в породах.
Тетлок разделил экспертов на «ежей» и «лис» — по старой формуле Исайи Берлина. Еж знает одну большую вещь: у него есть великая теория, объясняющая все, и любые факты он подгоняет под нее. Лиса знает много маленьких вещей: сомневается, взвешивает, меняет оценку, когда приходят новые данные.
Лисы предсказывали заметно точнее. Еж и есть Крик: сначала вывод, потом подбор подтверждений.
Важно не сделать ложного вывода, будто предвидеть вообще нельзя. Можно — но смотря что и смотря на каком горизонте. Стэгг называет конкретный день, 6 июня, и оказывается прав: погода на трое суток вперед предсказуема, потому что подчиняется физике, а он видит идущий атмосферный фронт. Дождь в определенном районе завтра предскажут довольно точно. Но чем сложнее и «своевольнее» система, тем короче горизонт и туманнее срок.
Назвать день военного переворота или вооруженного восстания почти невозможно — не потому, что аналитик плох, а потому, что само событие зависит от множества тайных решений и случайностей, которых со стороны не увидишь. Можно лишь предполагать вероятность. Профессионал тем и отличается, что знает, где кончается область, в которой можно делать конкретные прогнозы, и начинается та, где нельзя.
Выяснилось также, что чем известнее был эксперт, тем хуже он предсказывал. Объяснение оказалось простым: телевидение отбирает за уверенность, яркость и одну красиво изложенную идею — то есть отбирает ежей. Осторожная лиса с ее «процентов шестьдесят, но многое зависит от трех факторов» проигрывает кастинг ежу, который твердо знает, что все рухнет к весне.
Публичный рынок экспертизы, показал Тетлок, награждает ровно за те качества, которые убивают серьезный прогноз. Речь не о том, чего предвидеть нельзя, — лисы это делали, и заметно лучше прочих. Речь о том, что публичность отбирает ежей, а лису с ее оговорками в эфир не зовут.
Несбывшиеся прогнозы почти не влияют на популярность таких экспертов.
Чего хочет аудитория
Теперь вопрос, который обычно не задают. Если несбывшиеся прогнозы не рушат репутаций — значит, аудитория покупает у экспертов что-то другое.
Что?
Ответ проще, чем кажется, и он в самом фильме. Эйзенхауэр был заинтересован в максимально реалистичном прогнозе, поскольку от этого зависел успех всей операции — и его собственная карьера.
Зритель, включающий очередной эфир про неизбежный крах режима, ничего решать не собирается. Он не планирует никакой десантной операции. Ему хочется интеллектуального развлечения и успокоения — все идет в нужную сторону, все будет хорошо, «надо только подождать».
Складывается симбиоз: аудитория получает утешение и разрешение ничего не предпринимать, а эксперт получает известность, которая может конвертироваться в доход.
Хрестоматийный пример. Осенью 2023 года политолог Валерий Соловей объявил, что Путин умер, — и назвал дату, место и даже способ хранения тела: морозильная камера в валдайской резиденции. «Путин умер, безвозвратно умер, он останется в морозилке» — здесь уже нет даже прогноза. Это сообщение о якобы состоявшемся факте: никаких «возможно», никаких вероятностей и никакой «среднесрочной перспективы». Усопшего теперь заменяет двойник — белорусский плотник по имени Евгений Васильевич.
Прошло почти три года. Путин появляется, говорит, ездит, ведет войну. Казалось бы, категорическое утверждение о его смерти должно было закончить карьеру человека, который его сделал. Вместо этого — эфиры, интервью, сотни тысяч просмотров. Каждое новое появление Путина не опровергает теорию, а кормит ее: это же двойник! Утверждение, которое должно было проверяться простым сопоставлением с реальностью, защищено от любой проверки дополнительной теорией, объясняющей, почему очевидное опровержение на самом деле ничего не опровергает.
Морозильник не был дебютом. До него были уход Путина «по ельцинскому сценарию», обещанный на 2019 год политический кризис, замена Путина Медведевым в 2020-м.
Соловей удобен именно тем, что смешон. Над морозильником посмеиваются даже те, кто его смотрит.
Но та же механика работает в жанрах куда более приличных. Возьмем два самых ходовых сюжета русскоязычной аналитики.
«Экономика на пороге краха». За этим прогнозом обычно стоит экономист с настоящей квалификацией, который действительно видит в цифрах то, что видит: падение доходов, дефицит, проедание фондов. Но вопрос-то задан другой: не «ухудшатся ли показатели» — они ухудшатся, — а «приведет ли ухудшение показателей к политическому решению прекратить войну». Это уже далеко не только экономика. Это вопрос, какой уровень обнищания режим готов навязать населению, а население — вытерпеть, и ни в одной макроэкономической модели ответа на него нет. Экономист отвечает все равно — и отвечает с той же уверенностью, с какой отвечал на вопросы, которые его наука решать умеет.
«Раскол элит».
Здесь то же самое, только вместо цифр — политологическая теория. Элиты действительно раскалываются, и во многих известных случаях именно раскол верхушки сопровождал или ускорял падение авторитарных режимов. Но этот метод скорее объясняет уже случившееся, чем дает рабочий прогноз развития ситуации — тем более в отношении очень непрозрачных и закрытых структур, какими являются современные автократии.
Можно ли его просто применять к любой ныне живущей автократии, не адаптируя под конкретные ее особенности? Это же чистой воды подход Крика — то, что работает в Северной Африке, будет (якобы) точно так же работать в любом другом регионе.
Выдержать давление
Из фильма легко вывести узкую мораль, как отличать хорошего эксперта от плохого. Но «Давление» говорит о профессионализме вообще и о том, что происходит с человеком, когда его профессиональная компетенция вступает в конфликт с желаниями тех, кому он служит.
Профессионала отличает готовность честно использовать знания и опыт, формулировать вывод, к которому они его приводят, объяснить этот вывод — и держаться его, пока новые данные не дадут оснований его пересмотреть.
Куда чаще можно встретить другой тип поведения. Человек может иметь прекрасное образование, большой опыт и безупречное резюме. Он действительно знает свое дело. Но в тот момент, когда начальству или заказчику нужен определенный ответ, он ставит свои знания на службу этому ответу.
Начальство хочет наступать — надо объяснить, почему наступление возможно. Политическое руководство выбрало курс — задача сводится к поиску убедительного обоснования уже принятого решения. Поставлена заведомо невыполнимая задача — военный докладывает, что работа ведется, трудности преодолимы и требуется лишь немного больше времени.
Оправдание почти всегда находится: «Мы люди маленькие. Решение принято наверху. На нас давят. Если не я, найдут другого. Моя работа — не обсуждать, а выполнять. Им наверху виднее. Начальство лучше знает. У них есть план».
Как говорится в другой отличной производственной драме — «Тринадцать дней» 2000 года, — «в отказе от собственного суждения есть что-то безнравственное». Тот, кто на это пошел, перестал быть профессионалом.
И дело не только в качестве работы. Профессионализм — еще и самоуважение: человек, который раз за разом предает собственный вывод и собственное обоснованное мнение в угоду начальству, перестает уважать себя, как бы ни росли его должность и оклад. Либо ты автор собственного вывода, либо исполнитель чужих желаний, идущий наперекор тввоим взглядам. Того, кто выбрал второе, знания не спасают: они у него остаются, но служат не реальности, а начальству, чтобы ему было удобнее от реальности отворачиваться.
Задача невыполнима
Профессионал нужен государству, армии, компании или любой другой сложной организации прежде всего для того, чтобы увидеть то, чего руководство не видит или видеть не хочет, и сказать об этом достаточно ясно. Порой вся его профессиональная работа сводится к нескольким крайне неприятным фразам: эта задача невыполнима; этот план построен на ложных предпосылках; выбранное направление ведет к обратному результату; решение надо пересмотреть.
Отстаивать такую позицию дорого. Можно испортить отношения с начальством, прослыть неудобным человеком, лишиться повышения или должности, оказаться вытесненным из профессии. В некоторых системах цена бывает значительно выше — вплоть до преследования и репрессий. В любом случае приходится снова и снова защищать свой вывод перед людьми, которые выше тебя по рангу и которые ждут чего-то приятного на слух.
Джеймс Стэгг все это выдерживает — и не отступает.
В этом и смысл слова «профессионал». Знания профессионалом не сделают, если в решающий момент человек подгоняет картину под желаемый результат. Чиновник, считающий политику ошибочной и вредной, но послушно ее обосновывающий; военный, считающий приказ невыполнимым, но докладывающий о готовности; эксперт, оформляющий языком экспертизы уже принятое «наверху» решение, — все они остаются образованными и опытными людьми. Но не профессионалами.
Фильм посмотреть стоит хотя бы затем, чтобы увидеть, как выглядит человек, который не продает начальству надежду и не подгоняет знания под заказ, а делает то, ради чего профессионал и нужен: говорит, что считает верным, даже когда от него хотят услышать совсем другое.
