В 1902 году в Германии Петр Струве основал журнал «Освобождение», который, в отличие от многочисленных конкурентов, избежал превращения в рупор очередной эмигрантской секты и превратился в одно из самых обсуждаемых внутри России СМИ.
Уже во время работы над первым номером журнала Струве принимает сознательное решение снизить радикализм политической платформы, которой будет придерживаться издание, приспособив ее к запросам аудитории внутри России, в первую очередь представлениям далекой от радикализма земской среды.
Вместо типичных для других оппозиционных изданий рассказов об очередном единственно верном пути, которым должна пойти Россия, Струве изначально стремится выявить в реально существующей России те идеи и пожелания, которые объединяли бы наиболее здравую часть реально существующего политического класса.
«Освобождение» последовательно предоставляло площадку для высказываний представителей самых разных политических сил — начиная от сенатора Анатолия Кони и вплоть до убежденного монархиста, предводителя орловского дворянства Михаила Стаховича. Это примерно то же самое, как если бы сегодняшняя «Медуза» опубликовал одновременно статьи Алексея Кудрина и Константина Малофеева: первого — на острополитическую тему под псевдонимом, а второго — перепечатав его статью без его согласия.
Другая важная стратегема, изложенная уже в первом номере «Освобождения», состояла в том, чтобы отложить споры по второстепенным вопросам до принятия Конституции и созыва парламента, в котором уже можно будет договориться обо всем остальном, а пока сосредоточиться на очень ограниченном списке требований, с которыми согласно большинство конструктивных политических сил. Струве также сразу прямо обозначил необходимость достижения компромисса между «принципиальностью» и «исполнимостью» любых политических требований.
«Не разъединять, а объединять наша задача. Культурное и политическое освобождение России не может быть ни исключительно, ни преимущественно делом одного класса, одной партии, одного учения», — объявлял журнал свою миссии.
Иными словами, Струве изначально пытался строить стратегию журнала, а потом и основанного на его базе политического движения не от собственных представлений о желаемом для России завтра, а сознательно отталкиваясь от запроса на изменения со стороны влиятельных кругов внутри России, всеми силами стараясь найти компромиссные точки для различных политических сил.
Общий язык для разных Россий
«Освобождение» оказалось заметно консервативнее среднего представителя русской эмиграции того периода и стало одним из наиболее влиятельных общероссийских СМИ. По воспоминаниям современников, журнал читала вся российская элита «от губернаторов до столичных министров», а также либерально настроенная часть бюрократии, земские деятели и крупные промышленники. Чтобы понять, как внимательно читали «Освобождение» на другом конце политического спектра, достаточно открыть большевистскую «Искру», редкий номер которой обходился без яростной полемики с публикациями «Освобождения».
Важнейшим результатом деятельности «Освобождения» стало снижение степени непримиримости между двумя образами желаемого будущего России, которые прежде рассматривались различными политическими лагерями как абсолютно несовместимые. Вдруг оказалось, что верховенство права, независимость суда, расширение прав земства и создание института народного представительства не только возможны, но и желательны и в том образе будущего, где победила революция, и в том, где сохранилась сильная монархическая власть.
Сегодня это сложно понять, но Россия конца XIX века была крайне фрагментирована и стратифицирована не только в плане сословий и социальных групп, но и в плане политического языка. Адепты различных течений политической и социальной мысли могли в буквальном смысле не понимать тексты друг друга. Значительная часть российской интеллигенции мыслила языком народничества и моральной публицистики: рассуждений о нравственности, развращении крестьянства, моральном и религиозном выборе человека. Условному толстовцу не всегда был понятен смысл терминов, которыми изъяснялись марксисты. «Освобождение» приучило заметную часть публики к дискуссии в терминах институтов, социальных классов и экономических закономерностей.
Струве последовательно связывал экономическое развитие с правовым порядком и тем самым обосновывал необходимость гарантий прав собственности не как привилегии состоятельных слоев, а как необходимое условие развития страны. Эта мысль даже в начале ХХ века была уже давно не нова. Журнал «Освобождение» способствовал ее распространению среди той части чиновничества и интеллигенции, которые традиционно воспринимали купечество как людей, пекущихся исключительно о личной выгоде, а не об общественном благе. Так российские промышленники получили интеллектуальное обоснование своих интересов в глазах важных общественных групп. Обоснование не в категориях нравственности, а в терминах производительности и экономического роста.
«Освобождение» не чуралось и терминологии «прогрессивных» социальных учений, признавало остроту «рабочего вопроса», необходимость социальных реформ и применимость «классового подхода», параллельно убеждая читателя в том, что на данном этапе развитие российского капитализма неизбежно и прогрессивно согласно самому марксистскому учению.
Представителям земства импонировали тезисы «Освобождения» о независимости судов и местного самоуправления, предпринимателям — апология гарантий прав собственности и свободной экономики, умеренным лоялистам — понятное описание перспектив постепенной модернизации России без господствующих у других течений революционных или реакционных крайностей.
Однако самым важным результатом деятельности «Освобождения» стало то, что во время революции 1905 года либеральная часть царской бюрократии использовала аргументы и язык «Освобождения» и для обоснования реформ внутри правительства, и для их оформления. Есливзглянуть на Манифести 17 октября, видно, что три центральных пункта образуют внутри документа самостоятельный политический текст, написанный в иной лексической и понятийной системе, нежели другие части, которые сделаны в предшествующей традиции.
Текст Манифеста 17 октября писали опытные царедворцы, а не либеральные эмигранты. Но сложно переоценить вклад «Освобождения» и лично Струве в то, что Манифест и последовавшие за ним документы в принципе появились в подобном виде. Своеобразной оценкой трудов Струве стало от, что после издания Манифеста Сергей Витте лично ходатайствовал у Николая II об амнистии лично для Струве.
У первой русской революции было множество причин и творцов, но Струве редко называют в их числе. Не Струве начал неудачную войну, не Струве вел народ воскресным утром к Зимнему дворцу и не Струве сражался на баррикадах Красной Пресни. Но именно Струве сделал все, что смог, для того чтобы компромисс, позволивший выйти из революции, был сформулирован на взаимопонятном языке.
«Освобождение» открыло первый номер программой «русских конституционалистов», в которой, среди прочего, говорилось: «мы исходим из предположения, что в более или менее близком будущем правительственная власть будет поставлена в необходимость приступить к серьезной политической реформе». Вся деятельность «Освобождения» была подчинена задаче сформировать консенсус части реально существующих в России политических сил вокруг ключевых составляющих этой будущей «политической реформы». Журнал «Освобождение» прекратил свою работу одновремено сизданием императорского Манифеста 17 октября, выполнив свою историческую миссию. У России появился очередной исторический шанс, к сожалению, плохо ею использованный.
Может ли повториться 1905 год
Разнообразные фантазии о крахе режима Путина строились на разных исторических аналогиях: революции 1917 года, украинский Майдан, перестройка, дворцовые перевороты и другие. Рссийская революция 1905 года в качестве исторического прообраза будущей трансформации рассматривалась крайне редко. Главным завоеванием общества в 1905 году было формальное обещание части прав и свобод, которые у современных россиян и так формально есть, и даже их гораздо больше, чем было обещано в 1905 году.
Война в Украине длится и длится, и я вижу все больше параллелей современности с периодом, предшествовавшим первой русской революции. Манифест 17 октября был подписан Николаем II не столько из-за стачек и баррикад, сколько потому, что многие представители политической элиты хотели ограничения царской власти. Мысли о пользе такого ограничения посещали их тем чаще, чем больше ошибок и царское правительство допускало и поражений терпело на полях русско-японской войны. Российская элита начала ХХ века была не против самодержавия в целом, как и сегодняшняя российская элита не против режима Путина в целом, но заметная часть этих элит очень бы хотела получить возможности блокировать неадекватные решения самодержца и не допустить новых дорогостоящих ошибок.
Если сегодняшний Путин слишком очевидно превосходит Николая II в ремесле удержания власти, то совершенно не факт, что он сохранит это превосходство через несколько лет – просто в силу возраста. А передача власти преемнику лишь увеличит запрос части элит на институциональные ограничения власти одного человека.
Чем более беспросветным тупиком будет казаться россиянам текущая война, чем в большей степени ее продолжение будет связано в сознании элит с ошибками и упрямством одного человека, тем выше шансы, что вектор давления на режим извне вдруг совпадет с запросами части элит внутри системы и приведет к ее трансформации. Не назвал бы подобный сценарий высоковероятным, однако других позитивных сценариев, которые были бы хоть сколько-нибудь реалистичны, я в обозримой перспективе не вижу в принципе.
Нужно новое «Освобождение»
Если всерьез размышлять о российском будущем в сценарии 1905 года, то отсутствие в современном политическом пространстве аналогов Струве и «Освобождения» видится едва ли не главным препятствием для подобного развития событий. В сегодняшней России гораздо сложнее, чем 120 лет назад, договариваться о взаимоприемлемом образе желаемого завтра и вырабатывать взаимопонятный политический язык. Мне сложно представить и современного сенатора, под псевдонимом публикующегося в эмигрантском издании. Те силы, которые обладают наибольшими шансами когда-нибудь изменить Россию, сегодня вынужденно молчаливы и как никогда нуждаются в артикуляции умеренной позиции теми, кто не ограничен в высказываниях.
Пока ситуация движется в прямо противоположном направлении. «Не объединять, а разъединять — вот наша задача» — лозунг, который сегодня определяет деятельность многих элитариев. Одной из отправных точек для данного текста послужила та холодность, если не враждебность, с которой эмигрантская общественность прореагировала на недавнюю статью Андрея Мельниченко в журнале Economist. Струве не просто опубликовал бы аналогичного Мельниченко у себя, но предпринял бы все возможные действия, чтобы вовлечь его в широкую дискуссию и превратить если не в союзника, то в попутчика.
Сегодняшняя либеральная эмиграция не только не ищет союзников среди действующих российских элит, но последовательно подвергает травле и обвинениям в работе на Кремль всех, кто выступает с подобными представителями в любые отношения.
Другой любопытный контраст между современной эмиграцией и «Освобождением» обнаруживается в работе с политическим языком. Вместо поиска взаимоприемлемых формулировок сегодня больше принято упражняться в обесценивании проявляющихся. Достаточно вспомнить судьбу конструкции «хорошие русские», превратившейся в свою полную противоположность. Все больше негатива слышится в слове «договорняк», но все меньше нейтральности в обозначениях компромиссных фигур – например, в «системные либералы» или «технократы» – и процессов. И даже в слове «транзит», которое, как говорят, в определенных кругах уже считается признаком соглашательства с властью.
В той самой статье Мельниченко, которая подтолкнула меня к написанию данного текста, автор среди прочего использовал слово «суверенитет» – и тут же был обвинен «прогрессивной общественностью» в повторении нарративов кремлевской пропаганды. Я и сам не люблю это понятие и исписал множество экранов об издержках путинского понимания «суверенитета» для России. Однако большинство российского населения убеждено, что без суверенитета их угонят в рабство к фашистам, англосаксам и рептилоидам. Да и для собирательного Мельниченко суверенитет важен. Поэтому, как бы это понятие ни ассоциировалось с путинской пропагандой, в эффективной антипутинской пропаганде «суверенитет в хорошем смысле слова» присутствовать обязан. Неважно, каким эпитетом для этого следует его снабдить — «демократический» или там «миролюбивый». Конструирование взаимоприемлемого понимания пределов и смысла российского суверенитета — одна из задач «Освобождения» XXI века.
Война и право на патриотизм
Пожалуй, самое сложное и одновременно самое необходимое — выработать некое взаимоприемлемое отношение к войне. Если не в ответе на вопрос «кто виноват?», то хотя бы в обозначении приемлемого для широкого круга россиян понимания, куда и как из войны выбираться. Это слишком сложно, в этом тексте не буду даже пытаться.
В последнее время я прочел довольно много публикаций эмигрантской прессы периода русско-японской войны и пытался сравнить тональность тех лет с сегодняшними. Сходство, безусловно, есть, и 120 лет назад поражения русской армии скорее приветствовались эмигрантскими СМИ и как свидетельство некомпетентности царского правительства, и как источник надежд на грядущую революцию. Однако все-таки однозначная поддержка противника российской армии и некритическое воспроизводство военной пропаганды противника, которое преобладает в эмигрантских СМИ сегодня, были характерны разве что для ленинской «Искры». Остальные чаще высказывались значительно более умеренно, не столь явно занимая сторону.
В самом «Освобождении» на эту тему наблюдался некоторый раскол между «пораженцем» Милюковым и самим Струве, который не всегда удачно, но пытался противопоставить ответственное за бессмысленную войну правительство и стойко несущую свои невзгоды русскую армию. Вот, например, характерный пассаж Струве по теме: «Тягости, которые понесет русский народ, человеческие жертвы, которых будет стоить война, будут острой болью отзываться в сердцах всех русских людей. Но сочувствие героям-страдальцам пусть пробудит в русских людях негодование против тех, кто своим легкомыслием погнал русский народ далеко от родины занимать ненужные ему земли и отдавать его в жертву кровавой войне». Струве также демонстративно выгнал эсера, от имени японцев предложившего деньги на расширение революционной работы:
Мне, вы понимаете, мне!! Предлагать японские деньги?! Как он смел? Мерзавец!
В описании войны у современной эмигрантской прессы основной моральный объект — преступление режима Путина против народа Украины. Исходная нормативная позиция — прекратить агрессию, выплатить репарации, привлечь виновных к ответственности. Неважно, насколько я лично согласен с подобной постановкой вопроса, важно, что она не может служить основой общероссийского консенсуса. У Струве 1904 года исходный моральный объект — преступление царского правительства против российского народа. Струве всеми силами пытался сохранить право на русский патриотизм за оппозицией и не желал оставить монополию на патриотичное поведение режиму, реакционерам и ура-патриотам.
Не скажу, что эта позиция Струве была непротиворечива или особенно популярна. Вопрос о войнележал тяжелым бременем на оппозиции режиму и в гораздо менее морально очевидных обстоятельствах, нежели сегодня. Сегодня важно другое — позиция, занятая Струве, оставляла пространство для формирования широкого консенсуса изменений внутри России. Позиция современной эмиграции такую возможность как минимум ограничивает.
Взаимоприемлемый язык для взаимоприемлемого будущего
Теперь изложу основную мысль текста в несколько иной логике.
Базовый вектор современной российской эмиграции состоит в том, чтобы рассказать, как сделать в России то, что хорошо, по мнению самой эмиграции, или соответствует западным ценностям. Направление желаемых изменений — от себя, от своих представлений — к стране. За этим стоит тотальное непонимание ни масштаба страны, ни собственной роли в ней.
Для того чтобы изменить направление движения страны размера России, надо развернуть вектор в обратную сторону и понять: а что из доминирующих представлений части современной российской элиты одновременно полезно стране и не противоречит идеалам «прогрессивной общественности»? Такой разворот не только стратегически работоспособен, но и тактически эффективен, поскольку конструктивная часть российской элиты не может в сегодняшних реалиях открыто артикулировать свои интересы и предпочтения.
Если у сегодняшней эмиграции и есть какой-то шанс в обозримой перспективе позитивно повлиять на будущее России, то он состоит в том, чтобы выработать образ будущего и политический язык, которые были бы взаимоприемлемы и для коллективного Мельниченко, и для будущего коллективного Витте, и для заметной доли российского населения, и для потенциальных союзников за пределами России. Именно в рамках данной парадигмы было бы наиболее продуктивно рассматривать вопросы внутренней и внешней политики, а также желаемые параметры завершения войны. Отталкиваясь не от того, что теоретически правильно, а от того, что одновременно лучше происходящего сегодня и приемлемо для тех сил внутри России, которые обладают или в обозримом будущем могут обладать реальными ресурсами для изменений.
P. S. Я не просто предвижу, какую реакцию все эти рассуждения вызовут в определенных кругах. Я в некотором смысле уже читал ее ... у Ленина в различных вариациях.
