Я попытался выяснить это у участников конференции.
Кого и зачем позвали в Вашингтон
Российское медиа опубликовало материал о «Вашингтонском диалоге» — конференции, на которую пригласили значительную часть российской оппозиционной «элиты». Как утверждалось в публикации, среди участников практически не оказалось представителей феминистских и ЛГБТК+ сообществ. Дарья Серенко пожаловалась у себя в соцсетях, что феминистские инициативы на конференцию не приглашали.
По данным «Соты» — СМИ, аффилированного с Леонидом Невзлиным, — отбор участников проходил при участии американского Национального фонда в поддержку демократии (NED) и Free Russia Foundation, они выступали и организаторами конференции.
Но это понятно. Куда более тревожная информация «Соты» касалась не состава участников: по ее данным, от российских оппозиционеров, претендующих на гранты NED, могут потребовать согласия с установками «Проекта 2025», правоконсервативной программы, которая считается идеологической основой трампизма, которую администрация Трампа — в некоторых позициях — последовательно исполлняет, но от которой она формально дистанцировалась. Речь идет, среди прочего, о сокращении охраняемых природных территорий, массовых депортациях нелегальных мигрантов и продвижении так называемых «традиционных ценностей», которые хуже горькой редьки надоели в исполнении Москвы.
Мне кажется важным выяснить, насколько это соответствует действительности.
Идеологические рамки?
Если подобные требования действительно существуют, проблема значительно шире одной конференции. Часть российской оппозиции может оказаться в положении, когда ее зависимость от зарубежного финансирования начнет влиять на ее публичные позиции. И тогда ее действительно можно будет представить тем, чем российская пропаганда и изображала оппозицию годами, — «западными марионетками».
Возникает и конфликт интересов. Многие российские оппозиционеры сегодня живут в Европе, отношения которой с администрацией Трампа становятся все более сложными. Вашингтон открыто взаимодействует с европейскими правыми силами, для которых отношения с Россией, очевидно, важней отношений с российскими оппозиционерами-эмигрантами.
Для меня, человека с мигрантским бэкграундом, эта тема имеет и личное значение. Тем более что большинство российских оппозиционеров сегодня сами — мигранты.
Мне известно непосредственно от людей, с которыми это происходило, что некоторые американские фонды уже пытались ограничивать публичные высказывания российских медиа, получающих финансирование: в частности, требовали не критиковать администрацию Трампа — в том числе на личных страницах журналистов.
Что изменилось в NED
Важен и институциональный контекст. За последний год в совете директоров NED появились люди, связанные с администрацией Трампа.
В 2025 году фонд возглавил бывший конгрессмен-республиканец Питер Роскам, а в совет директоров вошел Роберт О’Брайен, советник Трампа по национальной безопасности в 2019–2021 годах. В 2026 году к ним присоединились бывший посол США по вопросам международной религиозной свободы Сэм Браунбэк и Кэрри Филиппетти, занимавшая должности в Госдепартаменте во время первой администрации Трампа.
Филиппетти была и модератором одной из дискуссий на «Вашингтонском диалоге». Среди участников конференции находился также Джон Салливан — бывший посол США в России и заместитель госсекретаря в первой администрации Трампа.
Само по себе присутствие этих людей, разумеется, ничего не доказывает. Но оно делает вопрос о возможном изменении политики NED вполне закономерным.
Что говорят участники
Изучив программу конференции, я обратился к нескольким знакомым и не очень знакомым участникам. Среди них были представители различных оппозиционных СМИ. Ответы оказались обрывочными и в основном уклончивыми.
Имена я приводить не буду.
Один собеседник сначала спросил, кто мне платит, затем уничижительно отозвался о «Соте» и сообщил, что ничего о подобных требованиях не знает.
Другой сказал, что опубликованная информация не соответствует действительности. По его словам, на конференции над этой темой даже шутили: никакого документа, который требовалось подписать для допуска к мероприятию, не существовало.
Однако «Сота» и не утверждала, что такой документ подписывали участники конференции. Речь шла обусловиях получения грантов. Если подобные ограничения существуют, они вовсе не обязательно должны принимать форму письменного обязательства: речь может идти и о неформальном понимании того, какие публичные позиции способны поставить финансирование под угрозу.
Именно так устроена цензура в России, если кто забыл.
Еще один участник предложил мне прийти на его стрим и пообещал ответить на вопрос за донат. Позднее он сам прислал ссылку на подкаст, где сообщил, что лично ничего не подписывал, после чего перешел к Леониду Невзлину и обвинениям в его адрес в связи с нападением на Леонида Волкова. Затем он критически высказался об администрации Трампа и подчеркнул принципиальную разницу между Россией, где демократические институты уничтожены, и США.
Критику Невзлина я во многом разделяю. Но она никак не отвечает на поставленный вопрос.
Проблема не в зарубежных деньгах
Я не вижу ничего предосудительного в том, что российские общественные организации, политики, активисты или журналисты получают деньги зарубежных фондов. В эмиграции продолжать работу и одновременно обеспечивать собственное существование без поддержки западных институтов зачастую невозможно. Когда я учился в университете, у меня самого была стипендия немецкого фонда, за которую я благодарен.
Вопрос не в том, кто и сколько денег получает. Вопрос в том, какие обязательства возникают вместе с этими деньгами и насколько независимыми остаются их получатели.
Со стороны немецкого фонда, от которого я получал стипендию, несмотря на мою активную публичную позицию по множеству вопросов, никаких попыток обсуждать содержание моих высказываний не было.
Сегодня многие российские независимые СМИ, общественные организации и политики работают именно в западных странах. Поэтому важно понимать, существуют ли ограничения для людей и институций, которые одновременно претендуют на независимость, представительство российского гражданского общества, а некоторые — и на политическую роль в будущей России.
Какие вопросы требуют ответа
Есть ли новые политические требования со стороны американских грантодателей?
Существуют ли темы, публичное обсуждение которых способно лишить российскую организацию финансирования?
Если да, то какие именно?
Особенно важно понять, распространяются ли возможные ограничения на поддержку ЛГБТК±людей в России, защиту мигрантов, коренных народов или критику политики администрации Трампа.
Российские оппозиционеры, конечно, не обязаны высказываться по каждому международному событию — будь то американская миграционная политика или очередная война, которую «закончил» Дональд Трамп. Молчание само по себе нельзя считать доказательством цензуры. Но если условием финансирования становится отказ от определенных позиций или, тем более, требование продвигать чужую политическую повестку — это уже вопрос общественного значения.
В ситуации, когда деньги западных фондов действительно необходимы для существования множества эмигрантских организаций, прозрачность особенно значима. Люди, которые доверяют этим организациям, поддерживают их и воспринимают их как независимые институции, имеют право знать, существуют ли подобные условия.
Не вопрос о белом пальто
Я понимаю, насколько неприятна эта тема. Эмиграция заставляет людей и организации идти на компромиссы, чтобы продолжать работу. Это не соревнование в том, у кого белей пальто.
Но для некоторых групп вопрос может быть совершенно практическим. В России «международное общественное движение ЛГБТ» объявлено экстремистским. Если организации, выступающие от имени демократической России, по финансовым или политическим причинам не могут защищать права преследуемых групп, возникает вопрос о границах их солидарности — и о том, какие именно ценности они на самом деле представляют.
Мне, российскому активисту, уставшему от цензуры, кажется принципиально важным обсуждать это публично.
Можно ссылаться на неоднозначную репутацию «Соты», вспомнить спорные публикации издания и на этом закрыть разговор. Но источник сообщения и содержание сообщения — разные вещи. Тем более существуютподобные же косвенные свидетельства людей, работавших волонтерами или сотрудниками медиа, получавших американские гранты.
Поэтому нужны не обвинения и не догадки, а публичные ответы.
Существуют ли политические условия американского финансирования российского гражданского общества?
Ограничивают ли они публичные позиции получателей грантов?
И если да: где проходит эта граница?
Ответы на эти вопросы не ослабили бы российские независимые медиа и общественные организации. Напротив, прозрачность могла бы укрепить доверие к институциям, которыми они стремятся быть.
Особенно меня интересует отношение к правам ЛГБТК+-людей, мигрантов и коренных народов. Это темы, которых значительная часть российской оппозиционной «элиты» и прежде старалась избегать, даже без каких-либо требований со стороны американских грантодателей.
