Расчет Кремля на то, что восточные украинцы радостно бросятся встречать «освободителей» от националистического гнета, привел к обратным результатом — идентичность бывшей пророссийской части Украины в значительной степени радикализировалась в сторону принятия украинского национализма (хотя в большей степени в гражданской, чем в этнической форме).
История вопроса
В общественном сознании, как в самой Украине, так и за ее пределами, идеология украинского национализма часто ассоциируется с западной частью страны (благодаря лидерам ОУН и УПА), но на самом деле у ее истоков часто стояли представители ее юго-восточной части, «східняки». Одним из первых идеологов создания независимого украинского государства был Мыкола Михновский. Уроженец Полтавщины, много лет он прожил в Слобожанской Украине (нынешних Харьковской и Луганской областях). В 1904 году он даже организовал символический подрыв памятника Пушкину в Харькове (уже во время нынешней войны его демонтировали). Взгляды Михновского были настолько радикальны для своего времени, что он оставался маргиналом в тогдашнем украинском национальном движении — как в 1900-е, так и во время революции 1917-го: социалистического и ориентированного на автономию Украины в рамках демократической Российской федеративной республики.
Идеологию «интегрального национализма», легшую в основу деятельности Организации украинских националистов, разрабатывал Дмитрий Донцов, уроженец Мелитополя (ныне Запорожская область). В годы Второй мировой войны подполье ОУН на оккупированном нацистами Донбассе организовывал уроженец Днепра Мыкола Стасюк.
Новейшее время только подтвердило это правило — из юго-восточных областей вышло немало лидеров современного украинского национализма. Например, у истоков одной из самых радикальных организаций УНА-УНСО (Украинская национальная ассамблея — Украинская народная самооборона) стоял выходец из Донбасса Анатолий Лупинос, а основателем «азовского движения» стал харьковчанин Андрей Билецкий.
Однако долгое время в современной Украине олицетворением украинского национализма служила партия «Свобода» Олега Тягнибока, выросшая из региональной западноукраинской силы (Социал-национальная партия) в общенациональную. Это была политическая партия, тесно связанная с традициями националистического движения западной Украины, с пантеоном его героев, тотальным отвержением советского прошлого, этническим национализмом и строгим языковым пуризмом. Из-за этого она пользовалась малой популярностью в юго-восточных областях страны. На последних предвоенных выборах в 2012 году «Свобода», прошедшая в парламент (10,4% голосов), на юго-востоке получила от 5% (Днепропетровская область) до 1% (Крым). Для сравнения: в областях западной Украины «свободовцы» получили более 30%.
На юго-востоке Украины украинский национализм обладал особой притягательной силой как контркультурная идея, противостоящая синтезу бандитского капитализма и советских традиций, который насаждала Партия регионов. Использование регионалами темы защиты прав русскоязычных в Украине в качестве политического инструмента также способствовало распространению среди протестной части общества на юго-востоке националистических идей, создавая феномен «русскоязычного национализма».
Например, когда Верховная Рада приняла языковой закон Колесниченко-Кивалова, который предоставлял русскому языку статус регионального, протесты против его принятия при активном участии местных националистических активистов произошли во всех юго-восточных областных центрах и даже в преимущественно русскоязычном Крыму. Националисты предлагали молодым украинцам национально-революционную альтернативу, и в условиях политического кризиса 2013–2014 годов она оказалась востребована и на востоке страны.
Рожденные революцией
Украинские националисты с самого начала активно участвовали в Евромайдане и охотно вступали в противостояние с силовиками. Некоторых лидеров ультраправых подозревали в организаций провокаций в пользу власти, например, вождя ультраправой партии «Братство» Дмитрия Корчинского, участвовавшего в силовом противостоянии возле администрации президента 1 декабря 2013 года: тут сыграла роль неоднозначность репутации Корчинского, в прошлом сотрудничавшего с прокремлевскими политиками.
Националисты были яркой и заметной частью протестующих, но вовсе не они составили костяк Майдана. В феврале 2014-го в противостоянии в центре Киева принимало участие несколько сотен бойцов «Правого сектора» (его лидер Дмитрий Ярош оценивал численность в 500 человек), а участников самообороны Майдана, которая была сформирована из обычных граждан, насчитывалось несколько тысяч, а по данным коменданта Евромайдана Андрея Парубия — даже 12 тысяч человек в феврале 2014-го. Но для российских властей аргумент об участии ультраправых в событиях на Майдане был настолько важной частью информационной войны, что в апреле 2014-го число упоминаний «Правого сектора» в российских медиа сравнялось с числом упоминаний «Единой России».
Это вызвало противоречивый отклик на юго-востоке страны. С одной стороны, подъем национализма вызывал тревогу и страх у жителей русскоязычных регионов, особенно остро это проявлялось в Крыму и на Донбассе, где было сильно информационное влияние России. По данным Киевского международного института социологии, 73% жителей Донецкой области и 63% жителей Луганской области считали, что «Правый сектор» — мощная сила, угрожающей целостности страны и мирным гражданам. Именно страх перед националистами и их демонизация российской пропагандой стал одним из ресурсов первичной мобилизации жителей Донбасса на поддержку пророссийских режимов в Луганске и Донецке.
С другой стороны, с марта 2014-го — после начала российской интервенции в Крыму и захвата органов власти пророссийскими сепаратистами в больших городах восточной Украины — маятник симпатий на юго-востоке качнулся в сторону украинских националистов, которые выглядели как боевая сила, способная бросить вызов российским прокси в условиях коллапса государства. К слову, одной из первых жертв кровопролития на Донбассе стал убитый пророссийскими боевиками активист партии «Свобода» Дмитрий Чернявский, участник самообороны донецкого майдана (посмертно удостоен звания Героя Украины).
Парламентские выборы ноября 2014-го показали интересную тенденцию — если политические силы, связанные с классическим «западноукраинским» национализмом, теряли поддержку на юго-востоке, — у «Свободы» от 3,5% (Херсонская область) до 1,1% (Донецкая область), — то правопопулистские силы, заигрывающие с национализмом, давая ему более инклюзивную и «попсовую» трактовку, набирали вес. Радикальная партия Олега Ляшко, по списку которой баллотировался Юрий Шухевич, сын командующего УПА Романа Шухевича и бывший узник советских лагерей, а также многие ультраправые активисты, получила хороший результат на юго-востоке — от 8,9% (Херсонская область) до 4,1% (Донецкая область) — и прошла в парламент, получив 7,4% в общенациональном зачете.
Евромайдан 2014 года привел к появлению националистических сил нового поколения, в которые вливались ранее аполитичные футбольные фанаты — именно они стали одной из ударных сил украинской революции. Важной приметой времени было активное участие в движении и русскоязычной молодежи с юго-востока страны. К числу «рожденных революцией» можно отнести две ключевые организации, основанные «схидняками».
Уже упомянутый «Правый сектор» основан Дмитрием Ярошем, уроженцем Днепропетровской области, в прошлом активным участником националистического движения 2000-х, входившим в руководство «Тризуба имени Бандеры». В 2014 году Ярош избрался народным депутатом, но уже в 2015-м из-за разногласий покинул «Правый сектор». Сейчас Ярош командует одним из добровольческих подразделений ВСУ.
Второе — «азовское движение», которое основал харьковчанин Андрей Билецкий, начинавший политический путь в откровенно неонацистской организации «Патриот Украины» и баллотировавшийся в парламент от антисемитской Консервативной партии. После начала войны в Донбассе он организовал добровольческий батальон «Азов», который принял заметное участие в боях за Мариуполь в 2014 году и был включен в систему Нацгвардии МВД. На базе ветеранского актива «Азова» Билецкий создал партию «Национальный корпус», а сам в 2014 году избирался депутатом Верховной рады. Став публичным политиком, Билецкий отошел от праворадикальных идеалов молодости, или, по крайней мере, старался их не афишировать. «Я вижу Билецкого человеком достаточно разумным и циничным для того, чтобы не высказывать публично то, что публично неприемлемо», — говорил в 2016 году украинский эксперт по ультраправому движению Вячеслав Лихачев.
В отношении националистов в украинском обществе после 2014 года сложился своеобразный консенсус: признавать вклад правых в дело обороны страны, но считать их ксенофобские взгляды неприемлемыми. Тот же батальон «Азов» потратил большие усилия для очистки репутации от имиджа «подразделения для ультраправых». Поэтому заметность националистов не перерастала в институциональное политическое влияние.
Хотя некоторые их оппоненты утверждают, что даже и без формального представительства во власти националистам удалось сдвинуть вправо само общество. Например, левый украинский социолог Владимир Ищенко считает, что ультраправые достигли идеологической гегемонии в Украине: «Возможно, крайне правые сами по себе не очень важны, а их собственное влияние даже снизилось по сравнению с другими периодами, но когда общество в целом поворачивается вправо, то они ликуют. Ведь это доказывает, что радикальные идеи становятся мейнстримом и даже занимают доминирующее положение».
Политический цикл, начавшийся с приходом к власти президента Владимира Зеленского, оказался вначале неудачным для националистов. Ни старая гвардия в лице партии «Свобода», ни популисты из партии Ляшко не смогли получить представительства на парламентских выборах 2019 года: в Верховную раду прошла только одна представительница партии «Свобода» по мажоритарному округу на западной Украине. На юго-востоке их результаты также не были впечатляющими — ни в одной области региона «Свобода» не смогла взять барьер даже в 1%. Симпатии русскоязычных областей, уставших от национал-патриотической риторики президента Петра Порошенко, часто прикрывавшей неприглядную коррумпированность системы, качнулись в сторону прежних пророссийских организаций — одним из фаворитов выборов на востоке (особенно на Донбассе) стала «Оппозиционная платформа — за жизнь», созданная пророссийским политиком Виктором Медведчуком. Но главный урожай тех выборов собрала партия нового президента Зеленского «Слуга народа», подчеркнуто неидеологическая, ставящая целью объединить страну и сменить старую элиту.
«Слугам» впервые в истории страны удалось получить однопартийное большинство в парламенте. Казалось, это симптом, что радикальные идеологии больше не привлекают избирателей, а сама фигура нового президента — народного любимца-комика — указывала на усталость общества от патриотической мобилизации. Все изменила большая война.
Война меняет расклад
Полномасштабная российская агрессия нанесла фатальный удар по пророссийским симпатиям юго-востока страны. В мае 2022 года положительно к России относились всего 4% жителей востока и 1% — юга Украины. Зато на рекордные высоты взлетела поддержка вступления Украины в НАТО: до 69% на востоке и 81% на юге. Для сравнения: опрос, проведенный 16–17 февраля 2022-го, всего за несколько дней до начала войны, фиксировал эти показатели на гораздо более низком уровне: 36% на востоке и 48% на юге. Украинский язык в мае 2022 года называли родным 68% респондентов на юге и 53% — на востоке (хотя в быту по-прежнему доминировало двуязычие — 49% на юге и 47% на востоке). Этот всплеск патриотизма, в свойственной неофитам манере носивший радикальный характер, мог бы создать эффективную электоральную базу для националистических проектов, но война приняла затяжной характер, выборы в Украине не проводятся, и проверить эту гипотезу невозможно.
В качестве примера идеологических перемен на юго-востоке можно привести динамику отношения жителей региона к такой фигуре националистического пантеона героев как Степан Бандера. Начало полномасштабной войны резко повысило популярность всего связанного с национальным украинским проектом, в том числе и исторических деятелей национализма. В 2018-м на юго-востоке положительно к Бандере относились 17% опрошенных, в мае 2021-го — всего 11%, а в апреле 2022-го — уже 65% жителей востока и 54% — юга.
По данным опроса группы «Рейтинг», в августе 2026-го в юго-восточных областях Бандеру относили к числу величайших деятелей 5-7% респондентов, лидер входит в местный топ-10, хотя и в нижней части списка (общеукраинский результат — 11% и 4 место в общем списке исторических персонажей). Для сравнения: во время аналогичного опроса в 2015 году в регионе Бандеру относили к числу величайших деятелей всего 1-3%, и его имя не входило в десятку (общеукраинский показатель — 8,3% и 7-е место). По данным того же опроса, позитивно деятельность Бандеры оценивают более 60% респондентов юго-востока, к воинам УПА положительно относятся 54-62%.
Стоит отметить, что в целом образ Степана Бандеры с 2014 года претерпел серьезные изменения — из героя националистического пантеона он превратился в неидеологический символ национального сопротивления. Большую роль тут сыграла российская пропаганда, расширительно использующая образ «бандеровцев» в отношении всех сторонников украинской независимости. Украинский культуролог Оксана Форостина отмечает, что Бандера в современной Украине стал аналогом Че Гевары — «символом сопротивления, легко узнаваемым образом, почти не имеющим связи с исторической фигурой».
Подобное упрощение, конечно, имеет свои недостатки: гламурная героизация (поддерживаемая властью) позволяет обществу закрыть глаза на темные пятна национальной истории — например, на роль той же ОУН и УПА в этнических чистках на Волыни, ставших камнем преткновения в отношениях с Польшей, союзником Украины.
Перспективы
Еще одной приметой времени стало движение «деколонизации» в Украине, ставящее целью устранение из публичного пространства любых маркеров, связанных с Россией и СССР — топонимики, памятников и т. д. В авангарде этого движения оказались не столько националисты, сколько либералы, исходящие скорее из идеалов не интегрального национализма 1930-х, а современных западных теорий деколонизации и политики идентичности. Важную роль в этом движении вновь играют выходцы с юго-востока — харьковский патриотический активист Вадим Поздняков, национал-либеральный журналист и историк Вахтанг Кипиани (хотя родился в Тбилиси, вырос и работал в Николаеве на юге Украины) и знаменитый поэт Сергей Жадан (уроженец Луганщины, живет в Харькове).
Жадан был одним из инициаторов сноса памятника Пушкину в Харькове, того самого, который в начале ХХ века пытался подорвать Михновский. Поэт не удержался от проведения исторических параллелей. Однако нельзя сказать, что политика тотальной «дерусификации» широко поддерживается на юго-востоке страны. По данным группы «Рейтинг», на востоке Украины тотальную отмену всего связанного с русской или советской культурой поддерживают 23%, против любых запретов — 30% (остальные за избирательный запрет пророссийской пропаганды), на юге — 22% за запреты, 28% против (поддержкой большинства эта «культура отмены» пользуется только в западных областях).
Хотя выборы в стране не проводятся, политики не могут не готовиться к ним. После начала полномасштабной войны именно «азовское направление», к которому примкнули активисты националистического движения из России и Белоруссии, оказавшиеся в оппозиции к путинской власти, стало наиболее динамичным и гибким в расширении политического влияния, в том числе за счет более либерального подхода к языковому вопросу. Это приводило к конфликтам с националистами старого поколения: широкий резонанс приобрела публичная перепалка между одиозной деятельницей партии «Свобода» Ириной Фарион и лидерами «Азова», после того как Фарион стала оскорблять русскоязычных бойцов ВСУ (вскоре после этого инцидента Фарион была застрелена молодым приверженцем ультраправых взглядов).
Сегодня Андрей Билецкий, стоявший у истоков «азовского движения», — самый популярный в Украине политик с ультраправым бэкграундом. Но его популярность связана вовсе не с его взглядами (бывшими или нынешними), а с успешностью командира одной из самых эффективных боевых единиц ВСУ — 3-й штурмовой бригады. Уровень общественного доверия к Билецкому составляет 37%. А вот его политическая популярность остается крайне ограниченной — по данным группы «Рейтинг» (июль 2026-го), на президентских выборах за Билецкого готовы были бы проголосовать всего 2% украинцев (на юго-востоке — 2-3%). По данным того же опроса, за условную «партию «Азова» готовы голосовать 8% (на юго-востоке — 4-8%).
На послевоенных выборах в пользу политиков-националистов будет играть их фронтовой опыт, и в целом стоит ожидать массового призыва фронтовиков в политику. Что касается их идеологии — ее востребованность будет зависеть от исхода войны: общество может устать от патриотической пропаганды и отдать предпочтение более умеренным политикам, ориентированным на инклюзивные ценности или риторику мирного восстановления; но если мир будет воспринят обществом как капитуляция, может возникнуть острое чувство ресентимента вместе с легендами о «ножах в спину» армии, которые всегда служат питательной средой для ультраправых.
Уже сейчас видно, как остро в послевоенной Украине встанет вопрос о привлечении мигрантской рабочей силы для восстановления экономики, а это вполне может стать бустом для нового подъема крайне правых, в том числе и в городах юго-востока: Билецкий, к слову, начинал карьеру в Харькове как борец с нелегальными мигрантами.
Но это все дело будущего — сейчас украинцы, вне зависимости от политических взглядов, сосредоточены на выживании своей страны, судьба которой решается на фронте.
