Они оба так легко отвечают за всю Россию, но интересно было бы выяснить — какие регионы делегировали им представительство? Конечно, они упоминают модную тему «новой федерализации», говорят, что у регионов должно быть больше прав, но сохранение столичной политической власти в Москве для них самоочевидно и безусловно.
Между тем именно здесь возникает главный вопрос о «России после Путина». Достаточно ли сменить власть в Кремле, если сама система отношений Москвы с регионами останется прежней? Для московских (петербургских) властей милитаристская экспансия в соседние страны — если смотреть на «тысячелетнюю историю» разных государств, занимавших то часть нынешней России, то бóльшую территорию, нежели нынешняя Россия, — много раз становилась, говоря сегодняшним языком, «традиционной ценностью».
При Путине экспансионизм просто дошел до крайней фазы, став исторической самоцелью.
Сегодня, когда в российских школах предлагают преподавать «военную подготовку уже с начальных классов» (даже в СССР она была только в старших), а депутаты заявляют, что «детей необходимо готовить к столкновению с НАТО», московская Россия — все, что угодно, но не нормальная страна. И никакими прекраснодушными мечтами о «России после Путина» и «транзите власти» эту проблему не решить.
Страх перед децентрализацией
Москвоцентристские стереотипы присущи не только бывшим московским оппозиционерам, но и некоторым очевидно антипутинским европейским политикам. Министр иностранных дел Польши Радослав Сикорский в последнее время делает довольно радикальные заявления. В сентябре, например, он призвал страны НАТО сбивать российские дроны и ракеты над Украиной. А также заверил, что Польша и европейские страны в случае прямого военного столкновения с Россией способны нанести российской армии поражение — благодаря значительному превосходству в авиации.
В августе Сикорский написал статью для The Economist, где предостерег от ожиданий распада российского государства: «Опасения, что длительное давление приведет к распаду [российского] государства, преувеличены. Сверхцентрализованная российская политическая система сделала регионы экономически, административно и финансово порабощенными Москвой. Миллионы граждан зависят от трансфертов из федерального бюджета, и даже богатые ресурсами регионы не могут обойтись без транспортной и энергетической инфраструктуры, контролируемой из центра».
Но эта зависимость регионов от Москвы — не доказательство вечной устойчивости нынешней системы, а результат формирования режима, результат сверхцентрализации. Если режим рухнет, нынешняя зависимость может стать существенно менее жесткой — постепенно, но вполне может.
Польский министр утверждает, что на основной части территории РФ «этнические русские составляют подавляющее большинство», и это якобы препятствие для распада империи. Но история показывает, что распад империй вовсе не обязательно происходит по этническим границам. Испанская Америка распалась на множество независимых государств, большинство которых остались испаноязычными, а их элиты в значительной мере состояли из креолов европейского происхождения. Общность языка и происхождения отнюдь не помешала появлению Мексики, Аргентины, Чили, Колумбии и других самостоятельных стран.
Получается парадокс: европейские противники имперской политики Кремля вдруг повторяют кремлевские нарративы. У многих западных политиков есть давняя традиция москвоцентризма — им привычнее и удобнее иметь дело с каким-то одним кремлевским правителем, сколь бы опасным он ни был, а децентрализованная Россия, ее по-настоящему самоуправляющиеся регионы представляется им «хаосом» и пугает куда сильней.
Распад или новое устройство?
Профессор-экономист Игорь Липсиц смотрит на ситуацию пессимистически: Россию ждет экономический и территориальный распад с распределением власти между силовиками и криминалом. К такому исходу, уверен он, ведет сам кремлевский режим, который стремительно загоняет страну в исторический, интеллектуальный и социальный регресс. Вряд ли многие всего пять лет назад могли представить себе полномасштабное вторжение России в Украину, когда оккупанты будут яростно биться за присоединение разрушенного Донбасса, а собственные гигантские сибирские и дальневосточные пространства оставались фактически неразвитыми и заброшенными.
Миллиардер Андрей Мельниченко в статье для того же The Economist демонстрирует тот же москвоцентризм, задаваясь вопросом: «Почему раздробленная Россия плоха для всего мира?» Сам он уже давно живет не в Москве, будучи гражданином ОАЭ, но как и Путин очень беспокоится за «суверенитет России».
Политический философ Виталий Гинзбург еще три года назад написал: «Риск сохранения империи кардинально превышает риск ее распада потому, что она уже не только противопоставляет себя свободному миру, но и прямо угрожает ему уничтожением».
Здесь и находится реальная развилка. Одни считают распад России источником почти неизбежного хаоса, другие — сохранение нынешней имперской конструкции значительно более серьезной угрозой.
Украинский и американский историк Сергей Плохий описал еще один механизм, который делает вопрос российских границ менее незыблемым, чем прежде. Парадокс в том, что запустил его сам Кремль: поспешно вписав в Конституцию украинские области, которые Москва де-факто не контролирует (даже не всю Луганскую область еще удалось захватить), Путин сам зафиксировал ситуацию, когда Россия не владеет частью территории, которую объявляет «собственной». Возможная деоккупация Украиной захваченных частей этих регионов будет означать изменение официально провозглашенных Россией границ.
Разумеется, это еще не «распад России» — речь идет об оккупированных украинских территориях. Но Кремль сам открыл этот ящик Пандоры, превратив вопрос о границах из чего-то якобы раз и навсегда установленного в предмет войны и пересмотра.
Российские оппозиционеры, выступающие за «целостность России», обычно не признают оккупации украинских областей (хотя о Крыме порой спорят). Но готовы ли они допустить такой исторический вариант, что в случае поражения России изменение политической карты пойдет дальше? Длительные войны редко заканчивались простым восстановлением довоенного статус-кво.
Российские регионы, оказавшись в послевоенном экономическом кризисе и утратив кремлевскую милитаристскую «вертикаль», вполне могут потребовать большего самоуправления, а некоторые — прямо суверенитета или независимости. И это войдет в неизбежное противоречие с убеждениями известных деятелей эмигрантской москвоцентричной оппозиции.
Не распад как самоцель
Для ответственных регионалистов «распад России» вовсе не самоцель. Прежде всего они заинтересованы в создании гражданского самоуправления — политического, экономического, культурного — в своих республиках, краях и областях. В проведении там реально свободных выборов в местные парламенты вместо нынешнего постановочного фарса и режима кремлевских наместников.
Весьма показательно недавнее событие, организованное представителями гражданского общества Удмуртии. Вместо споров о том, надо ли участвовать в абсолютно предсказуемых псевдовыборах Государственной думы, они провели онлайн-выборы Совета народов Удмуртской Республики. И хотя влияния на реальную ситуацию они не оказывают, это весьма перспективная общественная инициатива, показывающая, что жители регионов России (пусть и уехавшие) могут мыслить свое политическое будущее и вне московского сверхцентрализма.
Гражданские движения такого рода из различных регионов вполне могут установить между собой добровольные договорные отношения — но именно напрямую, уже без всяких московских «начальников». Все-таки уровень межрегиональной взаимосвязанности в России остается высоким.
Именно поэтому вопрос о постпутинской России нельзя сводить лишь к тому, кто сменит нынешнего хозяина Кремля. Если политическая субъектность регионов по-прежнему будет дароваться сверху московской властью, «новая федерализация» рискует оказаться лишь новым названием старого москвоцентризма с его экспансионистским характером.
