Начнем по порядку. Июнь 1880 года. Пушкинские торжества. Приглашена вся ведущая русская литература. К Толстому, живущему в Ясной, попросили лично — несмотря на их натянутые отношения — поехать Тургенева. Толстой отказал со всею решительностью: «Это все игры образованного общества. Да и сам Пушкин от народа далек».
Скитальцы — убийцы
Прав, как всегда. Но образованное общество любит игры! И в прятки, и в жмурки, и даже в горелки. К тому же устали сидеть по домам, и воздуху хочется, воздуху! Достоевский получил приглашение и слегка поупрямился: горят сроки, роман «Карамазовы». Однако минут через пять согласился.
— Ты, Федя, — сказала жена и перекрестила его на пороге, — не ешь много сладкого. А то разойдешься опять, разволнуешься…
— Анюта, — ответил он ей. — Ты мне пастилы положи. А как мне не разволноваться, скажи? Когда они топчут святыню ногами?
Не буду пересказывать в подробностях происходившего на пушкинском празднике. Слова самого Достоевского, что русский человек слишком широк, и его «хорошо бы сузить», накаляли воздух, и многих, собравшихся в зале «расширенных» хотелось бы «сузить». Тургеневу с его спокойной, неизменно изящной речью, долго хлопали, но буря была впереди.
Все ждали пророка. Когда он поднялся на кафедру, маленький, узкоплечий, с бледным лицом и глубоко посаженными горящими глазами, овации вспыхнули сами собой. Он вынул платок и провел по лицу, уста разомкнулись.
«Пушкин есть явление чрезвычайное и, может быть, единственное явление русского духа». Он начал с этих слов Гоголя и: «Прибавлю от себя — и пророческое».
Ох, что началось! Лбы, щеки, глаза покраснели, а женские груди рванулись из тесных корсетов.
Одна из знакомых Достоевскому дам писала ему вскоре после торжеств: «Вы, Федор Михайлович, поставили настоящий и прочнее, а главное, прекраснее бронзового, памятник Пушкину. Вы подняли наш угнетенный дух, от той-то радости и заплакали все ваши слушатели. А ведь у меня весною был плеврит, я опять упала вместе с креслом и повредила себе ногу. Но лето чудесно и зиму я жду с нетерпением. И это ведь ваши слова о России придали мне снова охоту жить! И вот я живу! Никакого плевриту!»
Ни креслопаденье и не плеврит не властны над полной страстями душой. А когда русская душа слышит, что русское, все русское выше всего и много значительнее остального: немецкого или французского, скажем. И как воспаляется русская душа, когда сам пророк говорит, чуть покашливая: «В типе Алеко, герое поэмы „Цыганы“, сказывается уже сильная и глубокая, совершенно русская мысль, выраженная потом в такой гармоничной полноте в „Онегине“. В „Алеко“ Пушкин уже отыскал и гениально отметил того несчастного скитальца в родной земле, того исторического русского скитальца, столь необходимо явившегося в оторванном от народа обществе нашем. Эти русские бездомные скитальцы продолжают и до сих пор свое скитальчество и еще долго, кажется, не исчезнут. Они ходят с новою верой на другую ниву и работают на ней ревностно, веруя, как и Алеко, что достигнут в своем фантастическом делании целей своих и счастья не только для себя самого, но и всемирного».
Напомнить вам, что Алеко — убийца?
(А Достоевский очень точно сказал. Как в воду глядел. Скитальцы, убийцы, безумцы — все в рифму. Настанет пора — и пойдут. И долго идти будут, долго, упорно. До наших времен, до нас с вами, заметили?)
Вот на этой всемирности общечеловеческого счастья, которое несет всему миру кроткая, примиряющая и одновременно страстная в своей кротости русская душа, Достоевский останавливается особо.
Могилы во славу России
Но ведь ту же самую ставку на ту же отзывчивость всечеловеческую русскую и делает через сто с лишним лет теперешний лидер России. Точь-в-точь.
Достоевский произносит слово «народность» шесть раз: «Ибо что такое сила духа русской народности, как не стремление ее в конечных целях своих ко всемирности и всечеловечности?» Путин, неоднократно подчеркивавший уважение к Достоевскому, объясняя высшие цели нападения на Украину, прямо ссылается на евангелие от Иоанна, слегка сократив цитату:
«Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих»
В речи президента, произнесенной в Георгиевском зале 30 сентября 2022 года, Путину вспомнились и слова Федора Ушакова: «Грозы сии пойдут во славу России». Чужие сироты, могилы, скелеты животных, бродящих по пеплу чужих черных пастбищ — во благо России. Ее обращенность на всечеловечность».
Оба оратора приходят к одному и тому же выводу: вина за все — на смердящем и тлеющем Западе. Путин беспощадно перечисляет то, чем именно грешен чужой всем нам мир: стремлением сохранить свою гегемонию, разрушить Россию, превратить в колонию и навязать свои неолиберальные ценности.
Отмщение за обиду
Достоевский, не подозревая о гендерных штучках, которых в его время не знали, бросается в крайность другого порядка: ни один величайший поэт в мире, не исключая даже Шекспира, не проникался так идеями, нравами и пониманием самого склада чуждого народа, как Пушкин: способность прирождена ему как истинно русскому человеку. Греки и римляны Шекспира такие же англичаны, как он сам, а вот испанцы и итальянцы Пушкина, напротив, настоящие испанцы, настоящие итальянцы. Та же восприимчивость к пониманию чуждого народа, его души, его радостей и печалей, свойственная совершеннейшему выразителю русской души, то есть Пушкину, свойственна и всему русскому народу.
Печали и радости европейского человека, его тоска, его страданье, для каждого из нас едва ли не дороже наших собственных печалей. До тех пор, покуда всечеловеческие задачи, лежащие на русском человеке, не получат предопределенного им исхода, русский человек не перестанет быть страдальцем, не успокоится ни на минуту. «Ибо русскому скитальцу необходимо именно всемирное счастье, дешевле он не примирится». Но тут, продолжая развивать характер страдальца Алеко, Достоевский, сам не замечая того, слегка спотыкается мыслью: «И что же оказывается? При первом столкновении своем с условиями этой дикой природы он не выдерживает и обагряет руки кровью».
Вот тут и запнуться бы, но Достоевский широк до бескрайности: «Именно, именно чуть не по нем, и он злобно растерзает и казнит за свою обиду, сам возопиет к закону, терзающему и казнящему, и призовет его, только бы была отомщена личная обида его!»
Не позволим!
Путин не так горяч: «У нас нет никакой и не может быть другой обьединяющей идеи, кроме патриотизма», — утверждает он и добавляет совершенно в духе великого русского писателя: «Для этого нужно сознание и постоянно об этом нужно говорить, на всех уровнях, постоянно. Только патриотизм!» Впрочем, личное желание мести и дворовая подозрительность не слишком-то прячутся: «Все нас хотят куда-то „укусить“ или чего-то от нас „откусить“. Но они должны знать, те, кто собираются это сделать, что мы зубы выбьем всем, так, чтобы они совсем кусаться не могли».
Еще проще он высказал это в частной беседе с Никитой Михалковым: «Вот смотри: все ведь кусаются. А я так скажу: не мог Господь меня до такого состояния возвысить, чтобы я теперь за ними куски подьедал!»
Несмотря на то что речь Достоевского была достаточно длинной, сорок пять минут, и постоянно прерывалась рукоплесканьями, он не произнес ничего хоть сколько-нибудь конкретного в отличие от своих героев, Верховенского, например, или Раскольникова, но сила и суть лжепророка в одном: беспомощные существа человечьи теряют рассудок и волю. «Дело в том, что во мне нуждаются не одни Любители Российской Словесности, — писал он жене, — а вся наша партия, вся наша идея, за которую мы боремся уже тридцать лет. Мой голос будет иметь вес, а стало быть, и наша сторона восторжествует».
До иллюзорного торжества было еще далеко, но, как только Достоевский закончил говорить и снова вытер лицо платком, в зале началось что-то страшное: истерические припадки перемежались громкими рыданьями, женщины вкакивали на стулья и махали шляпами и шалями, а один молодой человек стремительно, вне себя, бросился к оратору и упал без чувств. Другой было остановился, желая помочь, но тут же махнул слабовольной рукой: «Вставай, вставай, братец! Разлегся!» И вновь заработал локтями. «Те, кто не сумели достаточно себя выразить, просто метались по зале»., — свидетельствовали очевидцы.
«Вы наш святой, вы наш пророк!» — кричали собравшиеся. Один из современников, правда, заметил нечто опасное в речи Достоевского и выразил это в письме:
«В нем чуется та же беззаветная вера в себя, в свою миссию и тот же оттенок фанатизма, готового за свою идею пойти на костер, а при случае посадить на него и противника, даже если он родной брат!»
Да вот же и Путин сказал: «Народы мы — братские. И мы своих братьев готовы всегда защитить. И мы никому никогда не позволим, чтобы наши братья по чьей-то там воле сбивались с пути, чтобы их там использовали».
