В октябре 2026 года телеведущий Инон Магаль, известный своей поддержкой Биньямина Нетаньяху, использовал в отношении бывшего начальника Генерального штаба Гади Айзенкота, главного конкурента Нетаньяху, слово «коф» (קוף), буквально означающее «обезьяна».
Старые обиды в новой политической борьбе
В израильском жаргоне это слово может обозначать подставное лицо, формально выступающее от чужого имени. Однако, согласно обсуждавшейся интерпретации его выступления, Магаль связал предполагаемую политическую несамостоятельность Айзенкота с его марокканским происхождением, представив его фигурой, за которой стоят представители ашкеназской элиты.
Особую остроту скандалу придало то, что высказывание прозвучало со стороны представителя политического лагеря, который на протяжении десятилетий позиционировал себя как защитник достоинства восточных евреев, исторически сталкивавшихся с пренебрежительным отношением старых израильских элит.
Эта история заставляет вспомнить знаменитое выступление телеведущего Дуду Топаза на предвыборном митинге 1981 года, когда он назвал сторонников «Ликуда» «чахчахами».
Между двумя эпизодами прошло сорок пять лет. За это время израильское общество существенно изменилось, но политическая риторика продолжает возвращаться к противопоставлению ашкеназов и восточных евреев. Почему это происходит и насколько подобное разделение соответствует современной действительности?
От культурных различий к социальной и политической идентичности
Ашкеназами принято называть евреев, чьи религиозные и культурные традиции сформировались в Центральной и Восточной Европе. Исторически сефардами называли евреев Пиренейского полуострова и их потомков, расселившихся после изгнания из Испании и Португалии по странам Средиземноморья, Османской империи и Северной Африки.
Понятие «мизрахим», буквально «восточные», объединяет евреев Ближнего Востока и Северной Африки. Не все восточные евреи — сефарды в историческом смысле, хотя многие следуют сефардской религиозной традиции.
Речь идет об исторически сложившихся общинных традициях внутри иудаизма, а не о разных конфессиях.
В израильской политической речи эти определения приобрели дополнительный смысл. Ашкеназское происхождение нередко ассоциируется со старой образованной элитой, а восточное — с периферией, традиционным образом жизни и памятью о социальной дискриминации.
В первые годы существования Израиля государство столкнулось с необходимостью принять сотни тысяч европейских иммигрантов, переживших Холокост, но также и прибывших из арабских и мусульманских стран. Абсорбция проходила в условиях тяжелого экономического положения и постоянных угроз безопасности.
Значительную часть руководящих должностей занимали представители сионистского движения европейского происхождения. Европейские культурные нормы во многом определяли представления о модернизации, а традиции восточных общин нередко воспринимались как препятствие на пути интеграции.
Многие иммигранты, принадлежавшие в странах своего происхождения к образованным и состоятельным слоям общества, оказались в лагерях временного размещения, а затем в периферийных городах с ограниченными экономическими возможностями.
Конечно, нельзя представлять всех ашкеназов привилегированной группой. Среди прибывших из Европы было множество людей, переживших Катастрофу и начинавших жизнь в Израиле в условиях крайней бедности. Однако различия в доступе к образованию, престижным профессиям и руководящим должностям постепенно приобрели устойчивую этничность.
В июле 1959 года накопившееся недовольство вылилось в массовые выступления в хайфском районе Вади-Салиб. Поводом стало ранение местного жителя полицейскими, но протесты быстро превратились в выражение более широкого недовольства социальной дискриминацией и унижением достоинства восточных евреев.
В начале 1970-х годов эту тенденцию продолжило движение израильских «Черных пантер», возникшее среди молодых жителей иерусалимского района Мусрара. Его активисты выступали против бедности и социального неравенства. Движение не превратилось в крупную парламентскую силу, но изменило общественную дискуссию, связав социальные проблемы с вопросами общинного происхождения.
Менахем Бегин и политическая сила этнической обиды
Победа «Ликуда» на выборах 1977 года стала поворотным моментом в истории Израиля. Впервые после провозглашения независимости власть перешла от социалистического лагеря к правой оппозиции во главе с Менахемом Бегином.
Существенную роль в этой победе сыграла поддержка выходцев из восточных общин.
Сам Бегин происходил из восточноевропейской еврейской семьи. Его политический успех заключался в способности обращаться к чувству достоинства избирателей, которые ощущали себя исключёнными из прежней системы власти. Он подчёркивал единство еврейского народа, уважительно относился к традиционным религиозным ценностям и демонстрировал внимание к людям, чувствовавшим себя забытыми государством.
Для многих восточных евреев победа «Ликуда» означала не только смену правительства, но и символическое признание их равноправного участия в судьбе страны.
Через четыре года произошёл эпизод, ставший символом этнического противостояния в израильской политике.
В июне 1981 года телеведущий Дуду Топаз выступил на предвыборном митинге блока «Маарах», возглавляемого Шимоном Пересом. Обращаясь к собравшимся, он выразил удовлетворение тем, что среди них нет «чахчахов» (צ'חצ'חים) — они все на митингах «Ликуда».
Это уничижительное слово использовалось для обозначения людей, которым приписывались грубые манеры, низкий культурный и образовательный уровень, а в данном контексте оно воспринималось как оскорбление восточных евреев.
На следующий день на той же площади выступил Менахем Бегин. Он напомнил о Меире Файнштейне и Моше Баразани, участниках еврейского подполья, происходивших из разных общин и погибших вместе в британской тюрьме. Их судьба стала для него символом национального единства, превосходящего общинные различия.
Бегин сумел превратить оскорбление политического противника в призыв к солидарности.
На выборах 30 июня 1981 года «Ликуд» получил 48 мандатов, а «Маарах» 47. Невозможно доказать, что именно выступление Топаза определило исход голосования, но оно продемонстрировало огромный политический потенциал коллективной этнической обиды.
С тех пор слово «чахчахи» стало устойчивым символом высокомерного отношения к выходцам из восточных общин.
ШАС: восстановление достоинства и политика идентичности
В 1984 году появилась партия ШАС, сыгравшая важную роль в формировании самостоятельной политической и религиозной идентичности сефардских и восточных евреев. Ее духовным лидером стал раввин Овадья Йосеф, один из крупнейших галахических авторитетов современного Израиля.
Создание партии было связано с реальными проблемами представительства восточных общин в религиозных институтах, где значительным влиянием обладали ашкеназы.
ШАС создала сеть образовательных и социальных учреждений, способствовала укреплению сефардской религиозной культуры и обеспечила своим сторонникам устойчивое парламентское представительство.
Однако со временем память о прежней дискриминации стала также инструментом политической мобилизации. Противостояние старым элитам позволяло укреплять групповую солидарность даже тогда, когда представители восточных общин уже занимали влиятельные позиции в государстве.
Показательно, что сама ШАС не была свободна от использования культурных стереотипов. Во время предвыборной кампании 2013 года партия распространила ролик, изображавший русскоязычную невесту как символ предполагаемой угрозы фиктивных обращений в иудаизм. Ролик вызвал протесты и обвинения в дискриминации русскоязычных израильтян.
Исторический опыт дискриминации, таким образом, не всегда препятствует воспроизводству предрассудков по отношению к другим группам.
Даже Рамбам не авторитет
В израильском фольклоре немало анекдотов о взаимном высокомерии представителей различных еврейских общин. Один из них особенно показателен.
Умирает ашкеназский раввин и предстает перед Небесным судом. На вопрос, почему он достоин рая, отвечает, что написал замечательную книгу о великом Маймониде. Судьи приглашают самого Раввина, который, ознакомившись с сочинением, заявляет, что автор совершенно неправильно понял его учение.
К удивлению небесных судей, раввин остаётся невозмутимым.
«Неужели вам нечего ответить?»
«А что этот френк вообще понимает в серьезных вопросах?» — спокойно отвечает раввин. (Слово «френк» использовалось в некоторых ашкеназских кругах как пренебрежительное обозначение сефардских и восточных евреев).
Даже авторитет самого Маймонида, одного из величайших еврейских мыслителей и законоучителей, оказывается — в анекдоте — неважен.
Общество меняется, институты сохраняют прежние границы
Исторические различия между еврейскими общинами продолжают существовать и на институциональном уровне.
В Израиле сохраняются две должности главного раввина, ашкеназского и сефардского. Эта система отражает исторически сложившиеся религиозные традиции, но вызывает вопрос о соответствии подобных структур современной действительности.
Выборы главных раввинов в 2024 году вновь воспроизвели прежнее разделение.
Существование двух должностей можно объяснить реальными различиями между религиозными традициями. Но необходимо ли для их сохранения поддерживать две параллельные высшие государственные должности?
Этот вопрос особенно актуален в обществе, где общинные границы постепенно размываются.
Межобщинные браки, совместная служба в армии, образование и профессиональная мобильность способствовали формированию новых социальных связей. Согласно историческим оценкам, в 1950-е годы доля браков между представителями различных еврейских общин составляла около 9 процентов, а к концу 1980-х достигла приблизительно четверти. Хотя статистические определения происхождения могут различаться, общая тенденция очевидна.
При этом сохраняются социальные различия между центром и периферией, неравенство образовательных возможностей и экономического положения. Их нельзя игнорировать, но они уже не укладываются в простую схему противостояния обособленных общин.
Происхождение не определяет политических убеждений
Представление, будто выходцы из восточных общин остаются преимущественно объектами политического управления со стороны ашкеназских элит, плохо согласуется с историей современного Израиля.
Давид Леви, родившийся в Марокко, стал одним из наиболее влиятельных политиков «Ликуда» и занимал пост министра иностранных дел.
Амир Перец, также родившийся в Марокко, возглавлял «Гистадрут» и Партию труда, занимал пост министра обороны.
Шауль Мофаз, выходец из Ирана, возглавлял Генеральный штаб, был министром обороны и руководителем партии «Кадима».
Моше Кахлон, происходящий из семьи выходцев из Ливии, стал министром финансов и лидером партии «Кулану».
Амир Охана, политик марокканского происхождения, занимал министерские должности и стал председателем Кнессета.
Эти политики принадлежали к разным партиям, придерживались различных взглядов и спорили между собой по важнейшим вопросам государственного устройства.
Гади Айзенкот, родившийся в семье выходцев из Марокко и достигший высшей военной должности, принадлежит к поколению израильтян, для которых общинные корни — часть биографии, но не основа для политических убеждений.
Попытка объяснять его политическую деятельность предполагаемой зависимостью от ашкеназской элиты выглядит искусственной.
Политика исторической обиды
В последние годы одним из наиболее заметных представителей риторики, обращающейся к памяти о социальном и этническом унижении, стал депутат от «Ликуда» Давид Амсалем.
В его выступлениях неоднократно возникала тема презрительного отношения старых элит к выходцам из восточных общин и сторонникам правого лагеря. По его мнению, противников Нетаньяху раздражает не столько сам премьер-министр, сколько поддерживающие его граждане, которых они якобы считают людьми низшего положения.
Подобная риторика обращается к реальному историческому опыту, но переносит его на современные политические противоречия. Критика правительства может представляться как проявление презрения к целой этнокультурной группе, а представители восточных общин, выступающие против правительства, объявляться союзниками старых привилегированных элит. Политическая лояльность становится своеобразным критерием этнической принадлежности.
История израильских конфликтов, однако, не позволяет возложить ответственность за подобную риторику исключительно на один политический лагерь.
В 1981 году Дуду Топаз, выступавший на митинге левого блока, оскорбил значительную часть сторонников правых.
В 2015 году художник Яир Гарбуз выступил с резкой критикой общественного влияния людей, поклоняющихся амулетам и святым могилам. Многие израильтяне восприняли его слова как проявление презрения к традиционным религиозным практикам восточных евреев. Сторонники художника, напротив, утверждали, что он критиковал суеверия и религиозный фундаментализм, а не происхождение граждан.
Эти эпизоды показывают, насколько тесно в израильском обществе переплетаются религиозные традиции, культурные различия и политические предпочтения.
Не всякое резкое высказывание о религии или общественных элитах является проявлением этнической дискриминации. Но когда происхождение человека непосредственно связывается с его предполагаемой интеллектуальной или политической слабостью, подобная аргументация выходит за рамки обычной демократической полемики.
Сорок пять лет спустя
Между выступлением Дуду Топаза в июне 1981 года и словами Инона Магаля в октябре 2026 года прошло сорок пять лет. Обстоятельства этих скандалов различны, но оба показывают, насколько легко этническое происхождение человека превращается в аргумент политической полемики.
В 1981 году оскорбление восточных евреев помогло Менахему Бегину мобилизовать избирателей, ощущавших пренебрежение со стороны старой политической элиты. Сегодня представитель лагеря, который десятилетиями обращался к памяти об этом унижении, ставит под сомнение самостоятельность политика марокканского происхождения, представляя его инструментом ашкеназских руководителей.
За прошедшие десятилетия израильское общество существенно изменилось. Однако исторические обиды сохраняют политическую силу, поскольку за ними стоят реальные воспоминания о неравенстве, передающиеся от поколения к поколению. Эти воспоминания заслуживают уважения, а сохраняющиеся социальные различия требуют внимания государства.
Проблема возникает тогда, когда память о прошлом используется для определения политической принадлежности человека в настоящем. Потомки тех, кто сталкивался с дискриминацией, не обязаны разделять убеждения определённой партии, как и происхождение из старой элиты не предопределяет отношения к социальному равенству.
Историческая память необходима обществу, но она не должна превращаться в пожизненное политическое обязательство. Израильтяне давно научились создавать общие семьи, работать и служить вместе, сохраняя различия культурных традиций.
Политике еще предстоит признать право каждого из них на собственный выбор.
